Лазаре

Григорий Лежава,

доктор исторических наук, ведущий научный

сотрудник Центра по изучению межнациональных отношений

           Института этнологии и антропологии Российской академии наук

 

 

 

        Исторический опыт российско-грузинских отношений

                                          ( XIX–XX вв.)

                                     Постановка вопроса

 В начале XXI в. для историков, разрабатывающих проблемы российско-грузинских отношений XIX–XX вв., наступило трудное время. Законы действия исторической дистанции дают возможность отказаться от сложившихся догм и стереотипов. Очень важно, что сейчас появляется доступ к ранее засекреченным документам, без которых невозможно восстановить историческую правду. Только правда может дать нынешнему поколению нравственную чистоту и силу. С одной стороны, она укрепит уверенность в том, что жизнь нескольких поколений прожита не зря и  исторический выбор, сделанный нашими предками в конце XVIII – начале XIX в., был исторически необходим. С другой стороны, появляется возможность выявления ошибок тактического и стратегического характера, допущенных политиками и государст­венными деятелями в прошлом. Это весьма важно применительно к такой республике, как Грузия.  Опираясь на анализ уже накопленного опыта, можно и нужно определять правильность вектора современного социально-политического развития этой страны (Грузии и других закавказских республик), что позволит избежать новых тяжелых (непоправимых) ошибок.

Современные отношения России с Кавказом, с Закавказьем и в частности с Грузией несут в себе инерцию не только советского, но и дореволюционного времени. Определенная закономерность прослеживается при сопоставлении трех переходных периодов в истории этих отношений на протяжении последних 300 лет:

1) конец XVIII – первая половина XIX в. – присоединение грузинских регионов к России;

2) февраль 1917 – декабрь 1922 г. – развал Российской империи, Фев­ральская и Октябрьская революции в России; образование Грузинской Демократической Республики 1918–1921 гг.; установление советской власти в Грузии (февраль 1921 г.); образование СССР (1922 г.);

3) с 1989 по 1991–2004 гг. – распад (разрушение) СССР и восстановление независимой Грузинской Республики (образца 1918–1921 гг).

Исторические события указанных периодов можно уподобить шахматному турниру с внешними и внутренними командами. В первом случае внешними игроками были Иран, Турция и Российская империя, внутренними – грузинские цари и владетельные князья, тюркские ханы, армянские мелики.

Для конкретной характеристики первого периода нами выбрана деятельность грузинского царя Ираклия II.

Во втором случае (1917–1922 гг.) среди внешних игроков появляются, помимо указанных, немецкие, французские, английские войска. При изучении этого периода возникает необходимость выделить деятельность грузинских членов РСДРП, так как они играли активную роль в Февральской и Октябрьской революциях 1917 г. Так, наряду с анализом социальной роли деятельности В.И. Ленина и Л.Д. Троцкого мы подробно рассмотрим деятельность Н. Чхеидзе, И. Церетели, И. Сталина, С. Орджоникидзе. Это, в свою очередь, поможет лучше понять роль внутренних игроков в Закавказье – грузинских меньшевиков, азербайджанских мусаватистов, армянских дашнаков и закавказских большевиков.

В течение третьего переходного периода (1989–1991 гг.) мы наблюдаем новую расстановку действующих политических лиц. Среди внешних игроков повышается роль США и Европейского Союза. Сохраняется влияние России. Среди внутренних появляются политические партии и общественные движения новых независимых государств. З. Гамсахурдиа, Л. Петросян, А. Эльчибей, Р. Кочарян, а также В. Ардзинба и такие политики, как Д. Иоселиани, Т. Китовани и другие, которые соприкасаются со старыми игроками (Г. Алиев, Э. Шеварднадзе и др.). Отметим, что Э. Шеварднадзе в начале третьего периода действовал как выразитель интересов внешнего российского игрока. После ухода его из политики появились И. Алиев и М. Саакашвили (2004 г.).

На протяжении всех трех периодов действовали и действуют классические правила игры: в борьбе между собой слабые искали и ищут защиту сильных, при этом торг и лавирование являются обычными приемами и для тех, и для других. Обращает на себя внимание и то обстоятельство, что в каждом из указанных периодов неизменно остро стоял вопрос: кто из местных правителей (в частности в Закавказье) имеет наилучшие шансы занять господствующее положение в регионе.

Переходный период

(конец XVIII – первая половина XIX в.)

Попытаемся показать действующие факторы, ход событий в Закавказье со второй половины XVIII в. до 1801 г. и историческую роль Ираклия II.

Вторая половина XVIII в. – переломный период в истории Закавказья. Именно тогда в геополитическом “треугольнике” Россия – Иран – Турция заметно изменилось соотношение сил в пользу Петербурга, что определило дальнейшую судьбу региона. Как происходили эти изменения, какие внутри- и внешнеполитические факторы участвовали в этом, – тема весьма поучительная, дающая возможность выявить закономерности переходного периода.

Россия в это время осваивала Закавказье. Здесь существовали более или менее организованные государственные и общественные системы с вполне сложившимися официальными идеологиями в виде мировых религии (христианства и ислама). Наличие трех крупных этнических массивов (грузинского, армянского и тюркского) придавало общеполитическому ландшафту региона определенную упорядоченность, что во многом облегчало задачи России. Вместе с тем раздробленность, междоусобицы, конфессиональная рознь, усугублявшиеся вначале ирано-турецким соперничеством в Закавказье, а затем вмешательством России, вносили изрядную долю хаоса в местные дела..

Как и в последующие эпохи, перед Россией и Закавказьем вставал вопрос: какой порядок установить и какое место в нем занять. Закавказские интеллектуалы (цари и владетели княжеств), как грузинские, так  и азербайджанские, безусловно, хотели организовать региональное политическое пространство в виде некой структуры, а монополию на самый "правильный" ответ на этот вопрос и главную роль в создании такого порядка оставить за собой. Стремление к системе насаждало хаос, и не из-за недостатка воли и таланта, а из-за недостатка силы.

Угрожающий упадок Восточной Грузии во второй половине XVIII в., сопровождавшийся катастрофическим расстройством внутренних связей, Ираклий II хотел остановить путем внешней экспансии, опираясь на материальную помощь России, благорасположение Турции и нейтралитет Ирана. Этот сложнейший и грандиозный замысел он намеревался осуществить с помощью виртуозной дипломатической комбинации: заключить военный союз с Петербургом, не поссорившись с турецким султаном и персидским шахом. Игра на русско-турецко-иранских противоречиях составляла важный элемент плана кавказской стратегии Ираклия II. Он сплетал на Кавказе почти такую же паутину коалиций, как Бисмарк в Европе.

Императрица Екатерина II была прекрасно осведомлена об отношениях европейских властителей к Грузии, в частности к царю Ираклию II, о котором Фридрих Великий заявлял: “На Западе я, а на Востоке царь Ираклий”. Цель европейских правителей полностью проявилась в Грузии спустя два с лишним столетия. Того, к чему они стремились два века тому назад, они добились за последнее десятилетие. Иноземцы хотели оторвать нас от православного, веками проторенного пути, оторвать от истории, лишить нас национальности. Русские цари прекрасно знали о позорной, вероломной роли Европы в падении Византии, Константинополя. Подобные же цели были у Европы и в отношении Руси и Грузии, и не только в XVIII–XIX вв., но и в начале ХХ в. (февраль1917 – февраль1921 г.).

Ираклий II и Россия нуждались друг в друге, но каждая сторона преследовала собственные цели, совпадавшие лишь до определенного момента. Однако Грузия и Россия поддерживали активные дипломатические отношения, служившие потенциальной основой для более тесного союза в случае возникновения чрезвычайной ситуации.

Ираклий II был заинтересован в союзе с Россией еще и по соображениям внутриполитического порядка. Грузию продолжали раздирать феодальные междоусобицы, представлявшие немалую угрозу для центральной власти.

Внешнеполитические идеи Петра I оказались настолько живучими, что их не смогли похоронить ни бездарные правители на троне, ни злонамеренная камарилья у трона. Истинной наследницей петровского духа была Екатерина II. Поняв, что утверждение России  на Северном Кавказе – стратегическая задача государс­твенной важности, она начала планомерное военно-политическое освоение этого региона. В состав России включается Кабарда и Осетия, что обеспечило  Петербургу  контроль над главной дорогой, соединявшей Северный Кавказ с Грузией. В 1784 г. закладывается крепость Владикавказ – важнейший стратегический пункт у входа в Дарьяльское ущелье, через которое проходила указанная дорога.

На состоянии северокавказских дел сказывалось развитие событий в Закавказье (и наоборот). В царствование Екатерины II получили чувствительный импульс русско-грузинские отношения. Россия хотела получить в Закавказье прочный плацдарм для дальнейшего расширения своего присутствия в регионе и, возможно, для оказания потенциального давления на Иран и Турцию. Грузии же нужен был могущественный союзник, который освободил бы ее от вассальной зависимости от Ирана, избавил бы от постоянной угрозы нападения лезгин.

Придерживаясь курса на сближение с Россией, Ираклий II не ограничивал свою дипломатическую активность только “северным” направлением. Он старался сохранить мир со Стамбулом и Исфаганом, поскольку сама Россия соблюдала осторожность по отношению к ним.

Русско-турецкая война 1768–1774 гг. изменила ситуацию. Ираклий II понимал, что кавказская проблема была для России второстепенной по сравнению с крымской и причерноморской, она подготовила Грузию (Ираклия II и Соломона I Имеретинского) к вступлению в войну для того, чтобы отвлечь турецкие силы с европейского фронта на азиатский. Напротив, Ираклий II намеривался еще более вовлечь Россию в грузинские дела и с ее помощью прочно укрепиться политически.

Во время Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. русские войска (около 4 тысяч человек с артиллерией) впервые появились в Грузии и помогли картлийско-кахетинскому царю Ираклию II и имеретинскому царю Соломону одержать победу над турками. Однако командир русского отряда генерал Тотлебен (находившийся в Грузии с августа 1769 г. по январь 1771 г. ), помимо своих прямых обязанностей, занялся политическими интригами, нарушая данные ему инструкции – в Восточной Грузии он поддержал феодальную оппозицию против царя Ираклия II, в Западной Грузии – против Соломона I – мегрельских, гурийских и абхазских владетелей (Дадиани, Гуриели и Шервашидзе). Тотлебен к тому же обострил отношения и между Ираклием и Соломоном и был срочно отозван, но сменивший его генерал Сухотин не захотел исправлять ошибки предшественника.

В Закавказье с 1774 г. до конца новой Русско-турецкой войны (1787–1791 гг.) происходила сложная позиционная борьба между соперниками, сопровождавшаяся союзами и контрсоюзами, взаимными обидами и недоверием, амбициозными притязаниями, сведением личных счетов, внутренней междоусобицей и т.д.

В этой борьбе участвовали, помимо главных политиков – России, Турции, Ирана, еще и второстепенные политики, способные повлиять на общую расстановку трех основных сил: Ираклий II, Соломон I (Имеретинский), Фатали-хан (Карабахский и Шушинский) и более мелкие владетели Азербайджана и Западной Грузии.

Россия вела в Грузии и Азербайджане довольно тонкую игру, нацеленную на сохранение равновесия сил. Она обнадеживала одних, подкупала других, "дружески" предупреждала третьих, прямо угрожала четвертым. Российская политика "балансирования" обусловливалась не столько идеологической  приверженностью к известной внешнеполитической доктрине, сколько сугубо прагматическими мотивами.

Россия нуждалась в достаточно сильной Грузии, чтобы можно было на нее опереться как на дееспособного союзника, но не настолько сильная, чтобы стать препятствием в осуществлении ее планов в Закавказье.

При всех своих внушительных размерах и влиянии, Картл-Кахетия находилась почти на осадном положении, и сдерживать эту осаду становилось все труднее и труднее. Петербург же рассматривал покровительство по отношению к Грузии сквозь призму собственных выгод, считал его обременительным для себя, по крайней мере на условиях, предложенных Ираклием. Преимущество России состояло в том, что инициативной, просящей стороной была Картл-Кахетия, признававшая свое бедственное положение. Право ответить согласием или отказом, а значит право диктовать условия принадлежало Екатерине II.

К решению помочь Ираклию императрицу подвигли не столько христианско-гуманистические мотивы (хотя и они имели место), сколько соображения высокой политики. Россия была заинтересована в Грузии (и Восточной, и Западной) как в плацдарме для расширения русского влияния в Закавказье с перспективой его полного подчинения империи. Важным доводом в пользу союза с Ираклием служило то обстоятельство, что в период присоединения Крыма возникла угроза объявления Турцией войны с целью реванша. В ожидании ее Россия намеревалась открыть "второй фронт " против османов в Закавказье, для чего нужна была поддержка и со стороны Ираклия.

Учитывая текущий момент и просчитав последствия своего решения, российское правительство вступило в переговоры с Грузией, и 23 июля 1783 г. был подписан Георгиевский трактат о протекторате. Россия гарантировала целостность "настоящих владений" грузинского царя и помощь в приобретений новых.

Петербург брал на себя функцию защиты грузинских интересов перед лицом домогательств Ирана и Турции. За это Ираклию пришлось многим поступиться. Статья об отказе от самостоятельной внешней политики лишала его одного из важнейших суверенных прав. Будущие грузинские цари ограничивались и в вопросах внутренней политики, обязуясь испрашивать при вступлении на престол "инвеституру" у российских императоров.

Ираклий обещал предоставлять в распоряжение российских военачальников свое войско. Фактически упразднялся независимый статус грузинского католикоса, который теперь занимал высокое, но подчиненное место в российской иерархической системе (был причислен к архиереям первого класса).

Уравнение в правах благородного сословия и купечества Картл-Кахетии с соответствую­щими слоями российского общества являлось не только привилегией, но и шагом к устранению политических, социальных и психологических границ между Россией и Грузией, к созданию единого государственно-цивилизационного пространства. Для обеспечения кратчайшего пути сообщения с Грузией было начато строительство Военно-Грузинской дороги1.

Понимая, что Георгиевский трактат может привести к нежелательному для России обострению ситуации в регионе, Екатерина II всячески пыталась смягчить его последствия, заручившись поддержкой или нейтралитетом крайне встревоженных азербайджанских ханов, весьма ненадежных в своей ориентации.

Ираклий II видел в Георгиевском трактате, помимо средства обороны, инструмент реализации своей экспансионистской программы, от которой он отнюдь не отказался. Он рисовал перед Екатериной II грандиозные планы объединения христиан Востока в борьбе против мусульман. Подчеркивалось, что для этого России нужна сильная ("Великая") Грузия, ибо только в таком качестве она может быть полезным союзником. Ареной этой священной войны, по мысли Ираклия, должны были стать в первую очередь Азербайджан и Иран, а уже потом Турция.

Предметом пристального внимания Петербурга оставался непредсказуемый Иран, всегда считавший Восточную Грузию своей вассальной территорией.

Екатерина II оказалось в этой кавказской политической (шахматной) игре тем ведущим политиком, хорошо знавшим все потенциальные возможности политических фигур, которые она могла разыгрывать в большой дипломатическом турнире. На Востоке, в азиатской части империи, взяв Ираклия под свое покровительство, она рассчитывала, что в его лице приобрела послушного и творческого исполнителя своей воли и замыслов. Суть их заключалась в упрочении русских позиций в Закавказье, постепенном вытеснении оттуда Турции и Ирана, превращении всего региона в прочный защитный барьер и эффективный геостратегический рычаг для давления на султана и шаха

В 80-е годы XVIII в. высокое напряжение в Закавказье возникло между Россией и Турцией. После краткой стабилизации русско-турецких отношений последовал новый виток их обострения. Имея в качестве формального повода соответствующие положения Кучук-Каинарджийского договора, Порта заметно активизировалась в Западной Грузии. Было укреплено восточное побережье Черного моря, закрыт доступ к нему русским судам. Местные феодально-политические силы стали мощным орудием воздействия на ситуацию в регионе. Представители оппозиции, выступавшей против Соломона I (мегрельские и гурийские князья), находились в тесных  отношениях со Стамбулом. Поддерживая их, Турция оказывала давление на имеретинского царя, требуя от него признания верховной власти Порты. Остро нуждавшийся в помощи Соломон I обратился к России с просьбой о покровительстве (осень 1781 г.), надеясь с ее помощью подчинить себе Мегрелию, Гурию, Абхазию, а быть может, и другие территории. Русское правительство избегало бросать туркам открытый вызов и поэтому отказало Соломону, однако обещало удовлетворить прошение при первом же удобном случае. В стремлении консолидировать антитурецкие силы в Закавказье Россия добилась примирения Соломона I с его давним врагом Ираклием II, а после смерти Соломона (1784 г.) содействовала достижению компромисса  между новым имеретинским царем Давидом Георгиевичем и Ираклием II.

После подписания Георгиевского трактата обеспокоенная Турция активизировалась не только в Западной Грузии, но также и в Картл-Кахетии, азербайджанских ханствах и Дагестане, предлагая организовать широкую коалицию против Ираклия II. Большие надежды возлагались на лезгин. Ахалцихский пашалык предоставлялся им в качестве сборного пункта. В коалицию против Грузии и России Турция пыталась привлечь и Иран, спекулируя на идее исламской солидарности и священной войны с гяурами, которые якобы угрожали прежде всего Ирану.

России приходилось учитывать опасность ирано-турецкого сближения. Хотя интересы суннитской Турции и шиитского Ирана остро сталкивалась в Восточном Закавказье, Россия не создала условий для их объединения против России и Грузии и раздела сфер влияния, как это случалось в предшествующие века.

Дестабилизации обстановки в Закавказье способствовало вступление Ибрагим-хана Карабахского (бывшего союзника Ираклия II) в союз с Турцией. Он имел виды на Гянджу, Ереван, не говоря уже о том, что хотел укрепить власть над своими “подданными” карабахскими (армянскими) меликами. Для этого требовалась помощь Порты, и Ибрагим-хан обязался действовать в Закавказье в ее пользу, в частности предоставить доступ к Каспийскому побережью.

Таким образом в 1780-е годы позиции России в Закавказье подверглись серьезному риску: стала реальной перспектива возникновения внутренних малых войн в регионе с реальным вовлечением Турции и вероятным вовлечением Ирана. Но Петербург еще не был готов глубоко втянуться в кавказские дела и серьезно ослабить акти­вность на западном направлении.

В еще более рискованном положении находился Ираклий II, учитывая назревавшие со стороны Турции и Ирана угрозы и отсутствие даже возможности эффективной защиты со стороны России. Ираклий вынужден был активизировать свою собственную внешнюю политику, которую он осуществлял и прежде. Петербург отнесся к действиям Ираклия с пониманием, даже поощрял их, когда они не слишком сильно расходились с русскими интересами.

Можно сказать, что в период с 1783 по 1801 г., в атмосфере все усиливающегося напряжения в "большом Кавказском треугольнике" (Россия, Турция, Иран), события развивались так, что у Ираклия II, несмотря на его незаурядные дипломатические дарования, росло число врагов и оставалось все меньше свободы действий и свободы выбора союзников. Желал этого Петербург или нет, но некогда самосто­ятельная, многовековая и во многом успешная политика Ираклия II, выходящая за пределы Закавказья, свелась в конечном итоге к единственной надежде на Россию, к томительному ожиданию решений, принятие которых зависело уже не от него.

Неумолимый ход истории превращал грузинского царя из активного субъекта в пассивный объект международных отношений. И в этом был трагизм судьбы выдающейся личности.

Потеряв стратегические нити управления ситуацией, Ираклий мобилизовал все свои блестящие способности тактика, но в исключительной напряженной ситуации, которая сложилась в «большом кавказском треугольнике", грузинский царь был загнан в угол и смог лишь отдалить неизбежный исход.

Оценивая историческое значение присоединения Грузии к России, некоторые исследователи (в том числе и составители известного "Заключения Комиссии по вопросам политической и правовой основы нарушения Договора между Грузией и Советской России от 7 мая 1920 г.") не учитывают значимость геостратегических интересов России.

Видимо, с подобной же исторической реальностью нам придется принимать в расчет и при анализе последующих переходных периодов (февраль1917 г. – 1923 г. и 1989–2004 гг.)

Последние годы жизни Ираклий в основном посвятил сопротивлению нашествиям Ага Мухаммеда-хана. До сих пор специалисты не могут с уверенностью сказать, почему российское правительство нарушило одно из главных обязательств Георгиевского трактата – защищать Картл-Кахетию от врагов, ведь оно, несомненно, имело сведения о подготовке вторжения в Грузии ?!

После разорения Тифлиса Ага Мухаммед-хан предложил Ираклию мир и союз на условиях восстановления вассальной зависимости от Ирана. В противном случае Грузии грозило новое нашествие. Ираклий вступил в переговоры, чтобы затянуть время в ожидании помощи России.

В декабре 1795 г. четыре русских батальона прибыли в Картл-Кахетию. Ханские войска ушли из Муганской степи. Одной из причин ухода историки считают нежелание Ага Мухаммед-хана воевать с русскими.

Авторитет России на Кавказе вырос. В апреле 1796 г. по приказу Екатерины II был предпринят поход в Закавказье (20–30-тысячное войско под командованием Валериана Зубова; А.В.Суворов отказался от этого назначения). Экспедиция В. Зубова своими целями и маршрутом во многом напоминала петровский поход 1722 г.

В. Зубову рекомендовалось способствовать сближению Картл-Кахетии и Имеретии, но так, чтобы не вызвать неудовольствия Порты, считавшей Западную Грузию подвластной Турции. Нуждаясь в надежном и достаточно сильном сателлите в Закавказье, Екатерина II по-прежнему главную ставку делала на Ираклия II, она стремилась упрочить его шаткое положение внутри страны и поддержать до известных пределов его гегемонистскую внешнюю политику.

Отсюда – совет ликвидировать наследственные уделы, на которые Ираклий разделил Картл-Кахетию в 1792 г., предписание В. Зубову присоединить к Восточной Грузии Гянджу и Ереван.

Явное предпочтение, с недвусмысленным религиозным подтекстом, усиливало естественные опасения и подозрения мусульманских властей Азербайджана, не желавших становиться жертвами грузинского гегемонизма, поощряемого Россией. Это склоняло их к поиску адекватного противовеса русско-грузинскому союзу и приводило к обострению общей ситуации в Закавказье, что было невыгодно для Петербурга, все глубже втягивавшегося в водоворот западноевропейских проблем. Екатерина II не могла не знать действительный военно-политический и экспансионистский потенциал разваливавшейся на куски Картл-Кахетии. Ираклий II откровенно заявил императрице, что восстановить единовластие он не в состоянии.

Весной 1796 г. В. 3убов без труда занял Дербент, Баку, Шемаху, Гянджу, перешел р. Аракс, открыв себе путь на Тегеран. Но вскоре поход пришлось прекратить. В ноябре скончалась Екатерина II, а Павел I, придерживавшийся иных, чем его мать, взглядов на интересы России, отозвал войска из Закавказья. Павел отказался от традиционной доктрины Екатерины II — считать Ираклия II главным русским союзником в Закавказье, а Картл-Кахетию – главным геополитическим плацдармом.

Ага Мухаммед-хан повторно потребовал от Ираклия покорности и вскоре начал новое наступление в Закавказье. В июне 1797 г. он занял Шушу (Карабах) и готов был уже двинуться на Тифлис, но неожиданно пал жертвой внутридворцового заговора. Узнав о его смерти, Ираклий попросил у Павла I разрешения использовать остававшиеся в Грузии российские войска против каджарских лезгин и для возвращения Гянджинского и Ереванского ханств, отторгнутых Ага Мухаммед-ханом.

В последних письмах в Петербург Ираклий (он умер в январе 1798 г.) уже без всякой дипломатии умоляет о спасении Картл-Кахетии, фактически предлагая взамен значительную часть своих суверенных государевых прав, взывая к букве и духу Георгиевского трактата. Но Павел I оставил это обращение без ответа.

Здесь историки приходят к выводу, что к этому периоду Россия вынуждена была повернуться лицом к Европе и принести Картл-Кахетию, вместе со всем Закавказьем, на жертвенный алтарь большой европейской политики. Настал момент объединения международных сил против революционного движения Запада и Наполеона.

Заключение в конце 1798 г. оборонительного союза против Наполеона между Россией и Турцией – беспрецедентного в истории русско-турецких отношении, присоединение к нему Англии, мощно развернувшаяся французская экспансия практически изъяли кавказские проблемы из поля зрения Павла I.

Вскоре, однако, русский император убедился, что Кавказ – это не тот регион, проблемы которого поддаются длительному “замораживанию”.

После смерти Ираклия II царский трон занял его сын Георгий XII – человек не без достоинства, но не выдерживавший никакого сравнения со своим отцом. В стране небывалые масштабы приняли феодальные междоусобицы и дворцовая политическая борьба. У Георгия XII не было ни войска, ни казны, ни авторитета, ни реальной власти. Родные братья нового царя, открыто и решительно оспаривая его права на престол, искали помощи на стороне, чем провоцировали прямое вмешательство во внутренние дела Картл-Кахетии соседей – закавказских и дагестанских ханов, Ирана, Турции. Воцарившиеся в стране хаос, анархия и упадок ставили вопрос о самом ее существовании.

Над Восточной Грузией вновь нависла зловещая тень "каджарской угрозы", олицетворяемой новым иранским правителем Баба-ханом (племянником Ага Мухаммед-хана): первым его “дипломатическим” демаршем было обещание разорить Грузию дотла, если Георгий XII откажется стать его вассалом2.

Грузинский царь обратился в Петербург с просьбой оказать ему срочную военную помощь, иначе он был бы вынужден признать над собой власть шаха. На этот раз долго ждать ответа не пришлось. Преодолев внутренние сомнения, российский император наконец решился возобновить договор 1783 г. о протекторате (в апреле 1799 г.) и послать в Картл-Кахетию (ноябрь 1799 г.) трехтысячный корпус с артиллерией. Но теперь уже Георгий XII ставил вопрос шире – о полном слиянии своего царства с Российской империей. Он не видел другого способа отвести Восточную Грузию от края пропасти. Сын Ираклия II просил лишь об одном – сохранить за Багратидами номинальный статус династии – пусть не правящей, а лишь царствующей.

В январе 1801 г. Александр I издал манифест о присоединении Картл-Кахетии к России.

Таким образом, к концу XVIII в. в международной борьбе за господство в Закавказье произошел качественный перелом в пользу России. Случилось это в связи с изменением ситуации. Активными силами в регионе являлись не только Россия, Иран и Турция (”вершина” геополитического ”треугольника”), но и те, кто был заключен между ними – восточно- и западногрузинские царства, Карабахское и Дербентско-Кубинское ханства, крупные союзы горских обществ Дагестана. Определенную роль играли отдельные владетельные князья, в частности князья Имерети, Гурии, Абхазии и т.д.

Участники этой «большой игры» на сравнительно малом пространстве преследовали свои собственные корыстные цели, стремясь использовать политические игры с максимальной для себя выгодой. Зачастую агрессивность поведения того или иного государства не зависела от его величины. Более того, она бывала обратно пропорциональна этой величине. Конечно, ведущими игроками оставались Россия, Иран и Турция. Применявшиеся ими стратегия и тактика предполагали сочетание, в зависимости от ситуации, военных способов решения проблем с компромиссами. Каждый из трех соперников старался, с одной стороны, не допускать объединения против него двух остальных, с другой, привлечь на свою сторону как можно больше закавказских правителей. Последние, хорошо это понимая, охотно пользовались аргументом слабейшего – угрозой примкнуть к той или иной силе. Такая политика часто проявлялся в открытом шантаже3.

Государственные образования Закавказья были объектами, а не субъектами большой политики, несмотря на все их попытки взять на себя несоразмерную своим возможностям роль. Именно таким примером считают историки Восточную Грузию при Ираклии II, которому в конце концов пришлось сделать четкий внешнеполитический выбор.

Россия в Закавказье достигла перевеса дипломатическим (“игровым”) методом при минимальной военной вовлеченности в дела региона, хотя, естественно, наличие у нее военной мощи всегда придавало больше веса ее политическим увещеваниям и служило для ее соперников важным стимулом к уступчивости.

Петербург умело и терпеливо маневрировал на закавказской “шахматной доске”, разобщая своих противников и завоевывая союзников. Подобно остальным участникам борьбы, он не гнушался обычных приемов из арсенала Маккиавелли, стараясь превращать других в инструмент своей политики, а не самому становиться их инструментом. Путем искусного балансирования на противоречиях своих «врагов» и лавирования между интересами “друзей” “Россия попросту переиграл и тех и других. С точки зрения тогдашней, да и нынешней политической морали – весьма честно и законно”4.

Осознание Ираном и Турцией       этого печального для них факта вылилось в реваншистские войны первой трети XIX в., приведшие к полному вытеснению их из Закавказья.

Восстановление исторической “реальности”, выявление разных оценок таких исторических фактов из истории российско-грузинских отношений, как аннексия 1801 г. Российской империей Грузинского царства, и в настоящее время имеет исключительно принципиальное значение.

Общеизвестно, что по этой проблеме имеются многочисленные исследования как в грузинской, так и российской историографии, и налицо совершенно противоположные суждения.

На наш взгляд, работа В. Дегоева “Большая игра на Кавказе: История и современность“ (М., 2001) – пример объективности, в частности  по вопросам российско-грузинских отношений.  Мы разделяем позицию В. Дегоева в оценке ситуации российко-грузинских отношении конца XVIII  – начала XIX в. Особый интерес вызывают материалы, отражающие наблюдения представителей иностранных государств. Одним из лучших вариантов получения объективной информации, как показывает опыт историографии, является свидетельство иностранных наблюдателей, в данном случае – первой половины XIX в.

Европейские авторы давали неоднозначную оценку результатам присутствия России на Кавказе в первой половине XIX в. По наблюдениям английского путешественника Роберта Кар-Портеро, “данные последствия, по крайней мере для Грузии, были огромными. Ее народ наконец вышел из опального состояния всесторонней деградации и полного отчаяния”, весьма типичного для страны, долгое время находившейся под гнетом и дурным управлением бесконечно сменяющихся иноземных владык. Был положен конец набегам лезгин с севера, кровопролитным и опустошительным нашествиям персов и турок с юга. Прекратились постоянные феодальные усобицы, имевшие в условиях “полного отсутствия всякого закона и правосудия» жесточайший характер. Открылись возможности для развития хозяйства, так как производитель перестал опасаться за результаты своего труда и собственность, на стражу которых стал закон. Россия, по мнению Р. Кар-Портеро, изо всех сил старалась примирить грузинскую знать с народом путем провозглашения принципа равенства перед правосудием. Все это, как полагал автор, оказало благотворное влияние на нравственный уровень и умонастроения общества, почувствовавшего себя под властью и защитой настоящего государства5.

Р. Кар-Портеро считал независимость Грузии в XVIII в. фикцией: подлинными хозяевами страны были иранские, турецкие и лезгинские захватчики. Именно поэтому мнимому величию и тщеславному желанию именоваться суверенной монархией грузины предпочли ощутимые преимущества пребывания в составе могущественной империи и прежде всего возможность сохраниться физически6

Некоторые авторы записывали в актив русской политики в Закавказье в первой трети XIX в. значительное улучшение надзора за общественным порядком. Отмечалось, что была обеспечена “почти полная безопасность “ для личности и собственности на всей территории края, кроме тех мест, которые находились слишком близко к горным районам Прикаспия на востоке и Причерноморья на западе”7.

Администрация России энергично взялась за наведение порядка в сфере законодательного закрепления владельческих прав, где прежде царил хаос. Путем упрощения и унификации юридических процедур был положен конец бесконечным тяжбам по поводу принадлежности той или иной собственности, хотя и не без определенных издержек. Она ограничила произвол грузинской знати над холопами и объявила незаконными разорительные даннические отношение между князьями и их вассалами8.

По мнению зарубежных исследователей, Россия фактически упразднила власть помещиков над крестьянами, поскольку взяла в свои руки главное средство этой власти – налогообложение.9

Завоевание Кавказа Россией принесло “очевидную пользу основной массе грузинского народа. Успешными были в первой половине XIX в. усилия русских властей по благоустройству грузинской столицы. Ее жители, обретя так долго незнакомое им чувство безопасности, активно занялись предпринимательством, приносившим немалые доходы. Россию хвалили за “истинно  отеческое, разумное и энергичное” управление Грузией, которая благодаря этому открылась европейской цивилизации.

К примеру, в середине. XIX в. мегрелы произвели на одного английского наблюдателя впечатление людей счастливых и довольных, отмечавшего, что торговля в Грузии пришла в “процветающее состояние”. Предметами вывоза в Россию были вино и шелк.

Иностранные наблюдатели свидетельствовали о неблаговидном состоянии города Тифлиса к 1802 г., как они отмечали, вследствие иранского нашествия 1795 г., крупнейшего, но далеко не единственного бедствия Грузии, связанного со вторжениями извне. С приходом России, обеспечившей надежную защиту от внешней угрозы и упорядоченное внутреннее управление, хозяйственная жизнь в Грузии и Закавказье заметно оживилась. Вырос товарооборот с Россией, со странами Востока и Запада. Новоприобретенные российские владения  превратились в одну из важных торговых артерий, связующих Европу с Азией – факт, вызвавший особое удовлетворение французского консула и свидетельствовавший о явных признаках социально-экономического и культурного возрождения Грузии в первой четверти XIX в.

В то же время имеются противоположные оценки политики России на Кавказе, в частности итогов полувекового пребывания Грузии в составе Российской империи. По мнению иностранных наблюдателей, Закавказье и даже его самая мирная часть – Грузия – напоминали карточный домик, готовый развалиться со дня на день. Выражалась надежда, что начавшаяся Крымская война спровоцирует местное население на открытое антирусское восстание, результатом чего должно стать освобождение Кавказа от России. Считали, что у грузин было мало оснований для удовлетворения. При всех недостатках прежней феодальной социально-политической системы она была более органичной и более предпочтительной для Грузии, чем “русская цивилизация”. Россия якобы только тем и занималась, что усердно подрывала жизненные силы грузинского народа. Она без труда отстранила от дел царствующую монархическую династию, расколола и унизила ее. Власть знати перешла в руки русских чиновников. Ее аристократическая гордость и “военный блеск” исчезли в угнетающем единообразии имперской службы. Русская власть подавила “воинственный дух” грузин.

По мере того как Россия-освободительница становилась в глазах грузин Россией-угнетательницей, их прежнее расположение к единоверной державе сменялось неприязнью, выражавшейся в организованной оппозиции.

Попытки России превратить земледельческий народ в промышленный удались лишь частично. С одной стороны, потому что они во многом обесценивались правительственными ограни­чениями и монополизмом, с другой стороны, потому что грузины не хотели отказываться от привычек своих предков. Вместе с тем признавалось, как общая тенденция, стремление России стимулировать экономическую жизнь Закавказья с акцентом на развитие промышленности.

Однако прежний феодальный строй Грузии, хотя и был лучше русской власти, но не намного. Живя в состоянии перманентного застоя, она никогда не отличалась способностью продуктивно использовать свои естественные богатства, чтобы сделать подданных процветающими и довольными.

Интерес вызывают выводы иностранных наблюдателей: Грузия и Закавказье должны стать сферой влияния прогрессивного Запада (Англии). Реальный экономический результат присутствия России на Кавказе виделся западным авторам в одном – в постоянных убытках (от прямых расходов на содержание воюющей армии до немалых издержек, связанных с подкармливанием кавказских политических элит)9.

Как видно, западная литература первой половины XIX в. – ценный источник и по истории российско-грузинских отношении. Ее создавали заинтересованные профессионалы, которые смотрели на объект изучения отстраненным взглядом, ибо у них не было оснований ни для любви, ни для ненависти к кавказским наместникам.

Оба подхода, как бы дополняя и уравновешивая друг друга, позволяют не просто восстанавливать историческую “реальность”, но и выявить разные оценки этой “реальности”. Сегодня, спустя 13 лет после разрушения Союза, историческая дистанция дает основание и разрушительный процесс 1989–1991 гг. поставить в одном ряду с первыми двумя переходными периодами. Кстати, весьма интересными представляются материалы парламентских дискуссий – “барометра настроений господствующего класса Великобритании», определяющих, в конечном счете, внешнеполитический курс страны, они крайне важны для всестороннего изучения “кавказской составляющей” британской ближневосточной стратегии XIX в.

“Во время Крымской войны Лондонский кабинет предпринял первую из периодически повторявшихся в последующем попыток Запада расчленить Российскую империю (и СССР) путем отторжения от нее окраинных, “нерусских” территорий.

Во всех подобных планах начиная с 50-х годов XIX в.(1877–1878 гг., 1917–1921 гг., 1941–1945 гг., 1990-е годы) неизменно фигурировал Кавказ как регион исключи­тельного стратегического значения.

Речь идет о наиболее уязвимой части геополитической дуги, окаймляющей Россию с юга. Свидетельство этой уязвимости усматривали в Кавказской войне XIX в., межэтнической напряженности и массовых беспорядках 1877–1878 гг., 1905–1907 гг., национал-сепаратистских движениях 1917–1921 гг., антисоветских настроениях и выступлениях части северокавказского населения 1943–1944 гг.10

Учитывая события в Закавказье после 1989 г., особо обращает на себя внимание, что в сложной и переменчивой силовой конфигурации Закавказья у государств не было постоянных союзников и вечных врагов.

Осуждение Российской империи или Советской России как “ агрессора”  должно сочетаться с попытками понять геополитические и иные мотивы, приведшие Россию на Кавказ, в частности в Грузию.

Приведенные произведения западных авторов (а это мизерная часть опубликованных работ) являются “образчиками” политологической мысли довольно высокого уровня. Если изъять из их текстов характерные приметы того времени, то, как отмечает В.В. Дегоев, возникает впечатление, будто они написаны в наши дни.

Мы согласны с утверждением, что это свидетельство повторяемости истории, но это можно признать лишь в той условной мере, в какой способны повторятся следствия, порожденные сходными причинами.

Очевидный факт, что Картл-Кахетия и Западная Грузия в этой большой игре вынуждены были подчинить акту аннексии 1801 г.; на этой территории были образовары Тифлисская и Кутаисская губернии, к которым несколько позднее был присоединен и Сухумский округ (Абхазия). Россия практически территориально объединила историческую Грузию.

Несмотря на реакционность и колониальную политику царского режима, сопротив­ление населения этого региона, как и других народов Российской империи, в XIX – начале XX в. нарастало. Неприемлемость явной аннексии, за которой последовало упразднения царств и княжеств Грузии, привела к ряду крестьянс­ких восстаний (1804, 1812, 1856 и др.) и политическому заговору 1832 г.

В результате территориального объединения, развития промышленности, роста численности населения, развития образования и культуры, со второй половины XIX в. начался новый, высший – демократический этап национально-освободитель­ной борьбы грузинского народа. На политическую арену выступили грузинские просветители-шестидесятники (“тергдалеулни”), которые во главе с Ильей Чавчавадзе выдвинули идею восстановления грузинской государственности в рамках демократической России. Развитие железнодорожного сообщения, торговли, рыночных отношений создавали условия  для развития капитализма, формирования грузинской буржуазной нации, представители которой в Государственной Думе России выдвинулись в ряд активных борцов против царского режима, особенно после распространения марксистской теории и возникновения многочисленных политических партий, в частности РСДРП. Политические деятели Грузии к Февральской и Октябрьской революции оказались в числе наиболее известных политических лидеров  Российской империи (Н. Жордания, И.Г. Церетели, И.В. Джуга­швили, А. Енукидзе, Г. Орджоникидзе и др.).

Совершенно правы составители “Заключения Комиссии по вопросам политической и правовой оценки нарушения Договора между Грузией и Советской Россией от 7 мая с 1920 года”, когда утверждают: “В первые два десятилетия XX века грузинский народ вел упорную борьбу против национального и социального угнетения. При этом национальное движение в Грузии никогда не носило антирусского характера. Грузинский народ хорошо помнит, что в течение веков Россия была убежищем для грузинских политических деятелей, оказывала покровительство образовавшимся на ее территории очагам грузинской культуры, что передовые представители грузинского народа принимали активное участие в российском освободительном движении. История сохранила много примеров братских отношений этих двух народов.

Вопрос о восстановлении национальной государственности Грузии реально встал только после свержения царизма, после Февральской буржуазно-демократической и особенно Октябрьской социалистической революции”11.

Об этом речь пойдет в следующей статье.

 

  Григорий Лежава, доктор исторических наук, ведущий научный

сотрудник Центра по изучению межнациональных отношений

   Института этнологии и антропологии Российской академии наук

 

 

 

 

 

 

(1 Голос)