Лео Киачели /наст. и.о.ф. — Леон Михайлович Шенгелая/

1884 — 1963

Писатель, сценарист.

Автор историко-революционного романа «Тариэль Голуа» (1917), романа «Гвады Бигва» (1938), исторических новелл.  

ГВАДИ БИГВА

Перевод Е.Гогоберидзе

   — Давай не будем говорить обо мне, видно, все равно пропадать... Я им чужой, они и сейчас мне не доверяют. Но за что они обижают нашего Гочу? Ты, как честный человек, объясни...
   — Не понимаю, поистине не понимаю! — воскликнул Гвади с таким видом, как будто он и сам собирался заговорить на эту тему, но Пория его предупредил: — Жалко Гочу! Ты представить себе не можешь, Гвади, до чего я за него душой болею... Слыханное ли дело! Человек почти достроил дом — и вдруг берут за горло: прекрати, говорят, стройку, не дадим тебе больше материалов. Выходит так, что Онисе своего добился, а такому человеку, как Гоча, приходится страдать. Разве это справедливо? У него к тому же и дочь — коммунистка. Девушка, правда... Но...
Тут Гвади покосился в его сторону да при этом прищурился, как бы издалека приглядываясь к Арчилу.
   — Девушка? Жемчужина, а не девушка. Никогда в наших краях такой не бывало...
   Гвади нарочно сделал паузу, давая понять, что мог бы выразиться еще сильнее, но сдержал свой порыв из уважения к собеседнику. Он отступил на шаг и, явно кривляясь, заговорил:
    — Глаза у тебя, чириме, такие, что сами все видят, счастливее глаза, и ума у тебя достаточно, мне за тобою не угнаться, но все же я должен сказать...
   — Говори, Гвади, говори... Если делом не можешь помочь, утешь хоть словом...
   — От всего сердца, чириме. Я много думал, потому и говорю. Девушку эту, дочь Гочи Саландия, бог словно нарочно для тебя создал. Сколько бы ты ни отнекивался, я все равно женю тебя на ней. Обязательно женю, большего счастья тебе не найти. Ведь отец твой, блаженной памяти, так и завещал мне, умирая: присматривай, говорит, за мальчишкой...
   Он укоризненно взглянул на Арчила. Помолчал немного и добавил:
   — Удивляюсь, чириме, как ты до сих пор не додумался. Эх, молодо-зелено... Вот она, настоящая причина!
   — Тебе, оказывается, ни чуточки меня не жалко, Гвади. Я и так всего лишился, а ты еще хочешь женить меня на дочери какого-то Саландия... Как тебе нестыдно? Неужели не нашлось для меня невесты получше? — ответил с притворной обидой Арчил, совершенно не ожидавший, что Гвади сделает ему такое предложение.
   — И на солнце бывают пятна, чириме! Подумаешь, важность — Саландия! Женишься, станет твою фамилию носить, никто не вспомнит, что она была когда-то Саландия. Нет, чириме, брось раздумывать, поскорее обделай это дело, хотя бы в память отца твоего... Гвади вдруг как-то преувеличенно взволновался. Глаза заблистали, кровь прилила к щекам. Он бочком пододвинулся к Арчилу и привстал на цыпочки, чтобы дотянуться до самого его уха. Зашептал таинственно:
   — Умница ты, чириме, потому и говорю. И считать умеешь не хуже покойного своего отца. Так вот, у Гочи нет сына, тебе достанутся оба его дома — и старый и новый... Все его добро попадет в твои руки. Верно говорю?
Отошел и залился смехом, да каким!
   — Кто тебя тогда тронет, чириме, кто покусится на твое добро? Ведь обидчик-то вместе с тобой под твоей же крышей жить будет. Понял?
   Он смеялся не умолкая, все выше и тоньше и, наконец, захлебнувшись, пустил петуха. Казалось,, в мозгу у него юлой юлит какая-то веселая мысль. Придерживая руками трясущийся от смеха живот и согнувшись чуть ли не вдвое, он вертелся перед Арчилом, точно мельничное колесо.
   Арчил не понимал, отчего Гвади так разошелся. Однако тот смеялся так вкусно и заразительно, что Арчил стал ему вторить. Это еще больше раззадорило Гвади.
   — Не подумай, дорогой, что стану вымаливать у вас шкуру того самого быка, которого зарежут к вашей свадьбе, хотя, по адату и по божескому закону, она с нынешнего дня причитается мне. Отказываюсь от нее и заранее об этом тебе заявляю, чириме! Однако не годится все же мне оставаться с пустыми руками, когда тебе привалило такое богатство и счастье. Впрочем, ты и сам этого не допустишь! Есть у меня просьба... маленькая... Памятью отца твоего заклинаю, исполни...
Арчил был крайне заинтересован. У Гвади руки тряслись от нетерпеливого желания.
   — Что же это такое, Гвади, почему ты так загорелся? Не стесняйся, голубчик, выкладывай. Мы с тобой не чужие,— и разве могу я в чем-нибудь отказать, когда ты проявляешь такую заботу обо мне?
Арчил взглянул на него тепло и открыто, как будто заранее соглашался на все.
Гвади отбросил всякую робость. Для пущей убедительности ткнул указательным пальцем в грудь Арчила:
   — От большого дела — и прибыль большая, чириме.
Вздохнул полной грудью и разом выпалил:
   — Как только все сладится... если есть на свете справедливость... ты должен отдать мне Никору. Мне и моим детям.
Сказал и рукою зажал Арчилу рот — тот не успел даже выразить свое изумление.
   — Па, па, па! Никаких! Даже в шутку, чириме, чтоб я не слышал «нет»! Не губи моих птенчиков!
   — Погоди, Гвади,— остановил его Арчил. Он взял руку Гвади и опустил ее. Арчил растерялся — так неожиданно прозвучала просьба Гвади.
Так-то так...— начал он, не находя нужных слов.
   — Да или нет? Да или нет? — по-детски неотступно приставал Гвади.
Арчил все еще не знал, что сказать. Дело было не в буйволице. Отчего бы не подарить Гвади чужую буйволицу? Но он не мог понять, каким образом эта мысль зародилась в голове Гвади.
   — Кляусь богом, Гвади! Я был бы меньше удивлен, если бы ты попросил уступить эту хваленую Найю. Тебя не поймешь: не то ты превеликий плут, который всякого вокруг пальца обведет, не то превеликий мудрец, какого и на свете не бывало. А раз так, ты лучше научи меня сам, какой дать тебе ответ: буйволица ведь не моя, у нее же есть хозяин!
   — Когда станет твоей, чириме, когда твоей станет! — коротко и твердо ответил Гвади.
   — Ну, тогда не то что буйволицы,— жизни для тебя не пожалею, милейший мой Гвади! Хорошо. Я согласен.
Арчил барственно приосанился, заложил руки за спину и свысока покосился на Гвади. И вдруг спросил, усмехнувшись, с таким видом, будто задает Гвади трудно разрешимую загадку:
   — Все это отлично, Гвади, но что ты скажешь, если Гоча до того времени продаст свою буйволицу?
   — Он ее ни за что не продаст. Скорее земля перевернется. Нет, этого не будет, чириме...
   — А если все же продаст? Что нам делать?
   — Не будет этого, не может этого быть. Гоча всё продаст, только не буйволицу...
   — Гоча другое думает, милый мой. Он заходил ко мне вчера вечером, опять жаловался на свою беду. Если здесь ничего не уладится, придется мне, говорит, поис-кать материалы где-нибудь на стороне, чего бы это ни стоило. Продам, говорит, буйволицу, ничего другого не придумаешь... Не оставаться же дому без крыши?
Гвади съежился, поник. Не нашелся даже что сказать.
   — «Я, говорит, при всем народе заявил, что добьюсь своего, теперь нельзя отступать. Не хватало еще, чтоб Онисе надо мною смеялся...» Вот что он мне сказал. И правильно. Нет другого выхода у человека...
   — Никогда не поверю, чириме, что ты не можешь его выручить... если постараешься...
Вид у Гвади был совсем убитый, глаза увлажнились. Какие дурные новости принес ему Арчил!
   Неужели так и не достанется ему эта буйволица, с выменем, тугим от избытка молока? Он уже почитал ее почти совсем своею...
   — Постараюсь, Гвади, но одним моим старанием ничего не добьешься. Не стану от тебя скрывать. Я помогал, пока можно было... Теперь все пошло по-другому. Время не то... Эх, да что много разговаривать, лучше уж напрямки. Мысль пришла мне в голову, когда я к тебе шел... И представь себе: вижу теперь, что эта мысль и для тебя весьма подходящая. Того и гляди, буйволица в самом деле не минует твоего двора. Я решил: скажу Гвади, подойдет ему —хорошо, не подойдет —к черту Гочу с его домом! Правда, Гоча не такой человек, которым можно пренебрегать. Ведь и твоя семья немалым ему обязана. Нехорошо, когда добро за человеком пропадает, не так ли? Во всем Оркети не найти соседа лучше Гочи: и в беде не выдаст и радостью поделится. Вот это поистине человек. И такому, когда он в нужде, надо помогать, не жалея сил, иначе — какой же ты сосед?! В праздник всякий соседом назовется.
   — Чем я могу помочь, друг? Я ведь сам разорен дотла, а не то, знаешь, последнего бы не пожалел!.. Давеча я так и сказал Гоче: хоть бы доску когда-нибудь тебе подал, и то легче было бы на совести. Оттого, говорю, и болит у меня сердце. Так-то, чириме.
   — Если действительно болит сердце, помоги. Выручишь — не продаст буйволицу, не выручишь — продаст. Я уже говорил тебе, что, если не продаст, она в конце концов достанется тебе...
   Гвади насторожился. Уж не смеется ли над ним Пория? Но Арчил разговаривал вполне серьезно, вид у него был деловой. Нет, не смеется.
— Слушай хорошенько: когда мне передали распоряжение правления, сколько кому отпустить материалов, я раньше всего, разумеется, подумал о тебе и даже сказал Moeмy Андрею: это доля Гвади Бигвы, ты ее раньше других погрузи на арбу... Скажем, тебе отпущено для стройки сорок досок. Но я прикажу погрузить шестьдесят, то есть на двадцать досок больше... Главное затруднение, Гвади, вывезти доски с заводского двора. Контроль проверяет наряд, отмечает, кому материал. Сказать, что мы везем доски Гоче,—нельзя: его нет в списке правления. А вот материал для Гвади,— пожалуйста, путь свободен... Таким образом, когда Андрей привезет тебе отпущенные заводом шестьдесят досок, ты, не говоря ни слова, распишешься в получении, но помни, что двадцать штук лишку принадлежат Гоче, твоих же только сорок. Вот и все. Если нам удастся это проделать хоть дважды, Гоча будет удовлетворен полностью,— ему больше не надо. Таким образом, вы оба — и ты и он — выстроите себе дома. Понял?
Гвадй молча и сосредоточенно моргал — совсем так, как в начале свидания, когда Арчил пытался всучить ему подарок.
   — Нет, чириме, не понял! — ответил он наконец с таким глупым, наивным видом, что ясно было всякому: от человека с таким лицом иного ответа и ждать не приходится.
   Пория нахмурился. Что тут непонятного? Как могло случиться, что именно Гвади не понял смысла его предложения, тот самый Гвади, который не раз с первого на-мека проникал в сложнейшие комбинации Арчила?
   — Чего же ты не понимаешь, Гвади? — заговорил Арчил, его оживление как рукой сняло.— Из каждых трех досок две остаются тебе, третью ты отдаешь Гоче. Сообрази! Что же тут непонятного?
Гвади притворился, будто занят сложными вычислениями. Он растопырил пальцы правой руки, потом загнул два пальца, а три поднес к глазам и стал внимательно разглядывать, как будто впервые их увидел. Арчил принял деятельное участие в его выкладках.
   — Правильно, правильно, Гвади... Вот три пальца. Согни один, вот этак,— Арчил помог ему согнуть один из трех пальцев,— будем считать, что ты его скинул со счета... Сколько у тебя пальцев осталось?
   — Два, чириме. Ясное дело!
   — Вот и все. Как видишь, раздумывать не над чем... Твой Чиримия — и тот бы сосчитал...
   Гвади неожиданно выпрямил согнутый с помощью Арчила палец, поиграл всеми тремя растопыренными пальцами и озабоченно взглянул при этом на Арчила, как бы давая ему понять, что именно этот третий его и беспокоит.
   — Убери!.. Говорю — он не твой...
   — А как же я распишусь, чириме?
   — Не все ли тебе равно? Твоего не убудет и не прибудет. Подумаешь, тоже комиссар! Ценит на вес золота свою подпись...
   — Оттого и сомневаюсь, чириме, что человек я неученый. Как бы не обманул, думаю...
Арчил вышел из терпения:
    — Ты что себе позволяешь? «Сомневаюсь!», «Как бы не обманул!» — передразнил он Гвади.— За кого ты меня принимаешь? Что это в самом деле? А блуза, которая больших денег стоит, а десять рублей — тоже обман? Ты, видно, перестал понимать, с кем имеешь дело?Плюешь на все мои заботы, бранишься, споришь,— какая тебе от этого польза? Позор! — крикнул вдруг Арчил, делая вид, что он вне себя от ярости: он вздернул пальцем ус, пожал внушительно плечами, повертел кобуру револьвера, коротенькими шажками прошелся несколько раз перед Гвади и сказал: — Убей меня бог, ты напрасно себе это позволяешь...
    Гвади, поверивший, что Пория действительно впал в ярость, поспешил снова пригнуть третий палец.
   — Разве я отказываюсь, чириме? — сказал он, отступая.
   — Как не отказываешься? Ты не хочешь расписаться, а кто отпустит материал без расписки? Ты, Гвади, не младенец... Или, может, меня считаешь младенцем? То одно ему подари, то другое. Только что выманил буйволицу. Я, по глупости своей, согласился. Ну с какой стати отдам я тебе буйволицу, когда ты пальцем шевельнуть для меня не хочешь? Не нанялся же я все за тебя делать? Как ты смеешь?!
Когда Арчил во второй раз упомянул о буйволице, Гвади уже более твердо произнес:
   — Я сказал, что не отказываюсь...
Но Арчил добивался большего:
   — Хм... Далась тебе эта подпись! Чего ты чудишь? Ведь не под пустой бумажкой я прошу тебя расписаться? И не такое уж великое дело уступить эти доски Гоче, чтобы ему не пришлось продать буйволицу... Тем более, что буйволица эта...— Он нарочно перескочил на другое, будто желая скрыть от Гвади свои соображения насчет буйволицы.— Твой собственный дом, повторяю, нисколько от этого не пострадает. Чего тебе еще нужно?
   Гвади поднес руку к лицу Арчила, повертел тремя пальцами, затем пригнул один из них к ладони и категорически заявил:
   — Вот, чириме... Собственными глазами можешь убедиться в том, что я сказал. Ты только не забудь про обещанное...

ГЛАВА  ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

   Когда оркетский колхоз приступил к строительству новых домов, это событие чрезвычайно взволновало са-нарийцев. Вначале все споры и разговоры велись между своими, не выходя за пределы колхоза. «Оркети нас обогнал,— говорили санарийцы.— Как быть, нельзя же отставать от оркетцев?»
   Затем они напали на соседей, засыпав их упреками:
   — У нас тоже есть и лес и лесопильный завод. Дома и нам нужны. Почему же вы не вызываете нас на соревнование? Почему вы забыли о принятых нынче порядках? Сейчас не такие времена, чтобы затевать что-нибудь в одиночку. Угодно вам или не угодно, но мы вам предлагаем вступить с нами в соревнование, и вы увидите, что нас не обогнать!
Оркети, разумеется, принял вызов санарийцев.
   Отношения между соревнующимися соседними селами имели свою длинную, уходящую во тьму времен историю. Страстность, с которой санарийцы кинули свой вызов Оркети, понятна только тем, кто знает эту исто-рию.
   Жители обоих сел поддерживали добрососедские отношения, однако издавна жестоко соперничали между собой, пользуясь при этом каждым удобным случаем перенять что-нибудь друг у друга.
   В старину это обстоятельство было причиной нередких столкновений. Между соседями не раз и не два возникали трения и препирательства. Дело доходило до открытого разрыва и тяжких ссор.
   Когда наступили новые времена, эта питаемая завистью вражда потеряла свою исконную почву. Нездоровое соперничество сменилось соревнованием. Победа доставалась то одному, то другому колхозу. Их было немало, этих бескровных побед. Оба колхоза не раз красовались на почетной доске республики.
   Наступило воскресенье. Оркетские колхозники с утра готовились к встрече с делегатами санарийского колхоза. То был день, намеченный для заключения договора о соревновании. Встречу предполагалось обставить очень торжественно. Народ волновался, нетерпеливо ожидая радостного события.
   Впрочем, жители Оркети были празднично настроены независимо от предстоящей встречи с санарийцами. В дни отдыха народ обычно развлекался во дворе правления — пели песни, плясали, играли в мяч. С наступлением темноты комсомольцы тут же на площадке давали спектакли или демонстрировали кинофильмы.
   Едва перевалило за полдень, оркетские дома опустели. Народ устремился к правлению, где предполагалась встреча с делегатами соседнего села.
   Бардгуния ушел с утра. Найя и Элико позвали его на помощь — молодежь украшала дом правления колхоза. Младшим тоже не сиделось в усадьбе, и они потянулись за Бардгунией.
Сам Гвади был нынче не в духе.
   Накануне он решил нарядить своего любимца Чири-мию в подаренную Арчилом блузу и в таком виде послать его на праздник. Сыну он не сказал об этом ни слова. «Пускай,—думал Гвади,—блуза будет для малыша неожиданной радостью».
   Однако утром он не только не осуществил своего намерения, но даже не показал подарка. Сначала мелькнула мысль: одному дашь, других огорчишь... Неудобно все таки, он всем им отец.
   Но затем всплыло еще одно соображение, заставившее его всерьез призадуматься. Что будет, когда эту необыкновенную блузу увидит Бардгуния? Он посмотрит недоверчиво на отца и спросит: «Откуда, бабайя, ты добыл эту штуку?» Допустим, Гвади удастся как-нибудь удовлетворить любопытство старшего сына. Но Мариам? Ей не скажешь: купил-де на базаре. Поди убеди ее в этом. Гвади никогда в жизни не покупал на базаре таких вещей.
   Он долго и настойчиво размышлял на этот счет и, наконец, пришел к выводу, что Арчилова блуза — вещь для него совершенно неподходящая и в конце концов может навлечь беду. Взбредет кому-нибудь в голову, что Гвади ее украл, арестуют чего доброго...
   Нелегко было Гвади примириться с этим выводом. Зря пропадает вещь! А каких мучений стоило добыть ее! Пожалуй, и пальцы, с помощью которых Арчил распределял доски, не слушаются тоже из-за дурных предчувствий. Гвади представлялось, что и в этом случае, как с блузой, не приходится ожидать ничего доброго.
   Все эти заботы и тревоги до того угнетали Гвади, что он, возможно, вовсе не пошел бы на собрание, если б не был давнишним участником упорных сражений с сана-рийцами. В сердце его до сих пор горело упрямое желание так или иначе досадить соперникам.
   Правду сказать, он и одет весьма неподходяще для столь торжественного дня. Гвади хорошо знал санарий-цев и не сомневался в том, что они явятся во всем своем великолепии — бородатые, в черкесках, с кинжалами на поясах. Они и в прежние времена ничего не жалели, лишь бы понаряднее одеться.
   Кто из хозяев Оркети мог потягаться с ними в этом? Разве один Гоча Саландия. Другого в Оркети, сколько ни ищи, не встретишь.
   Гвади сберег в старом сундуке — том самом, что закинул когда-то на чердак,— кой-какую одежду, сшитую еще в те времена, когда он собирался жениться на Ага-тии. Но вряд ли эта одежда придется сейчас ему впору. Сколько лет не открывал он сундука и не проветривал этих вещей! Давно, верно, моль завелась и все источила. В сундуке хранится еще старинный отцовский кинжал. Гвади хорошо помнил этот кинжал, но уж очень смешно было бы нацепить его на ветхую, истрепанную чоху. Да Гвади как будто вообще никогда не носил оружия на поясе.
   Однако на собрание нельзя было не идти, и Гвади решил привести в порядок свою будничную одежду.
   Больше всего пришлось потрудиться над чохой. Гвади зашил на живую нитку самые заметные прорехи. Переставил пуговки — чоха стала как будто уже, живот не так выдавался. Расправил каламани и не стал их привязывать, как обычно, ремешками, а просто натянул на ноги.
«Что ж, для Гвади Бигвы не так уж худо!» — подумал он,оглядев себя.
Таким знал его народ. В таком виде явится он и на праздник.
   А вот попадись только ему на язычок кто-нибудь из санарийцев! Тут Гвади не ударит лицом в грязь, дай бог ему столько годков, сколько раз блеснет он сегодня своим остроумием!
Не спеша двинулся он по дороге к колхозному дому.
   Утренние огорчения, порожденные неудачей с блузой, позабылись. Но Гвади был все же задумчив и шел, заложив руки за спину. Время от времени он шевелил все теми же тремя пальцами правой руки. Пальцы эти не знали покоя с той самой минуты, как Арчил сделал ему свое предложение.
«Вот проклятие господне! Чего-чего только люди не придумают!» — мелькнуло у него в голове.
   Наблюдая за собственными пальцами, он заметил, что один из них — тот самый, о котором Пория сказал: «Это не твой»,— никак не может поладить с двумя другими. Как ни старался Гвади, этот палец все норовил прочь от остальных. Гвади вообще ни на грош не верил Арчилу. Он сомневался во всем, что бы тот ни сказал. На этот раз он усомнился даже в том, что два и один составляют действительно три. Кроме того, возможно ли и законно ли делить три так, чтобы получалось два и один?
От пальцев мысли Гвади перескочили к буйволице.
   Он перебрал в памяти все хитрые, изворотливые речи, с помощью которых выманил у Арчила Пория обещание подарить ему буйволицу, после того как Арчил завладеет хозяйством Гочи.
Ловко придумал Гвади! И как же быстро он все это сообразил! Молниеносно!
А с блузой промахнулся, хоть и не часто это с ним бывает. Ум у него — как бритва: режет без отказу.
   Промахнулся он главным образом из жадности и по невежеству. Никогда ему не приходилось держать в руках такую красивую вещь. Не посоветовался как следует с собственным разумом. Сегодня спросил у него, у разума, совета, тот и предостерег: не надо-де никому показывать.
Гвади снова стал вспоминать вчерашний разговор. Похвалил себя за смекалку. Похвалив, повеселел, приободрился.
   — А как же,— спросил он себя,— ты выдал Найю за Арчила? Припомни, как это случилось?
   Он остановился и огляделся по сторонам, нет ли кого поблизости. Подтянул живот и согнулся, приготовившись смеяться долго и с наслаждением.
Смеялся и смеялся, пока слезы не навернулись на глаза.
   — Просватанную просватал, чириме? — твердил он, захлебываясь от хохота, фыркая и отдуваясь.
Но почему же Пория и виду не подал? У него, дескать, в мыслях никогда не было прибрать к рукам Найю и новый дом Гочи.
   Тут что-то не так. Собачий сын, придумал, должно быть, какое-то жульничество,— иначе с какой стати он дал бы себя обмануть так просто?
Ничего, Гвади разберется.
   — А? «Изволь, говорит, пожалуйста, пускай будет по-твоему». Так сразу, даже не подумав, согласился, негодяй, подарить Гвади буйволицу!
Гвади не так глуп, чтобы принять пустое обещание за подлинный подарок. Но все же заставить человека обещать, сделать так, чтобы он проговорился, совсем не такое уж никчемное дело. Обещание тоже имеет свое значение и силу.
    Слово человеческое — как удочка: не всякий раз попадется рыба, а удочку закидывать все же приходится. Гвади не о чем тужить. Исполнит Арчил обещание — слава богу, не исполнит — Гвади все равно не в убытке.
   Так же было и с блузой. Арчил и не думал дарить блузу. Не только не думал — наверняка не хотел. С деньгами ему тоже не очень приятно было расставаться. Но в конце концов Гвади подцепил на крючок и десятку и блузу.
   Раз Арчил уже сговорился с Гочей, он непременно женится на Найе. Дело решенное. Тогда Гвади скажет: «А как насчет обещанного?»
Нет, что и говорить, Гвади не зря задумал это выгодное дельце; рано или поздно он как следует погреет на этом руки.
Только вот — доски для Гочи...
Нужно еще подсчитать... по пальцам... Два и один...
Гвади подумает, обмозгует.
Как бы не вышло так, что он погонится за буйволи цей и потеряет дом, который сам собою дался ему в руки.
Избави боже остаться совсем ни при чем...
Впрочем, пожалуй, он не упустит ни дома, ни буйволицы...
Вот и колхозный дом. Он так и горит — столько флагов развевается на верхнем и нижнем балконах.
У ворот толпятся какие-то люди...
«Видно, приехали, опоздал я»,— подумал Гвади, ускоряя шаг.
   Подошел ближе. Нет, свои, оркетские. К воротам по обе стороны приставлены лестницы. Кто-то сидит на самом верху, другие цепляются за перекладины лестниц. Что-то кричат. Громче всех разносится голос Элико. Тянут вверх какое-то полотнище, передавая его с рук на руки.
Подняли наконец. Развернули.
Даже в глазах зарябило. Краски играют на солнце — одна ярче другой.
«Это еще что?» — подумал Гвади, подходя к воротам.
Стали натягивать. Прибили к столбам.
Гвади видит: Бардгуния взобрался наверх и стоит на самом краю перекладины. Эх, сорвется!
   — Аи, аи! — закричал Гвади и побежал что было духу.
   Однако Бардгуния сам нашел местечко понадежнее. Гвади успокоился и стал разглядывать переливающееся яркими красками полотнище. Вот оно что!
  — Как есть санариец! Нет вы только поглядите, как изобразили его, окаянные! Ай, молодцы! Нарисовали настоящего санарийца... И борода...   И кинжал... О-о! Кто же это сделал, чьи золотые руки? Погоди, погоди... Я сейчас угадаю, кого они изобразили,— и он силился распознать по чертам лица, кого из санарийцев нарисовал оркетский художник. Тут же у ворот оказался Гера. Он услыхал голос Гвади, оглянулся и, заслонившись рукою от солнца, крикнул:
   — Эй, Гвади! Тебя-то мне и нужно...
Судя по лицу, у Геры действительно было срочное дело.
   — Смотри, товарищ Гвади,— начал он еще издали,— не осрами ты нас...— но не окончил фразы.— Здравствуй, товарищ! — Гера подошел и протянул Гвади руку.
   И вдруг... на лице Геры отразилось крайнее недоумение. Крепко пожимая руку Гвади, он пристально заглянул ему в глаза. Недоумевающее выражение лица сменилось улыбкой. Гера залился смехом, продолжая сжимать руку Гвади.
   — Найя, иди-ка сюда, я покажу тебе что-то занятное,— сказал он, оборачиваясь к воротам.
Гвади стоял неподвижно, обливаясь холодным потом. «Вот она, беда! — думалось ему.— Арестовать решил, что ли?»
Подбежала Найя. Гера вывернул руку Гвади ладонью вверх и показал ее девушке:
   — Ты только посмотри, как быстро Гвади зазнался... Он мне уже три пальца подает...
   — Я думала —в самом деле что-нибудь...— протянула разочарованно Найя, не оценив шутки Геры.
   — Нет, как он смеет подавать три пальца председателю! Я привлеку его к ответственности,— продолжал шутить Гера, прикинувшись сердитым и обиженным.
   — Верно, кто-нибудь ему рассказал, что мы предполагаем посадить его за один стол с санарийцами,— сказала Найя, но Гера перебил ее:
   — Вздор! Я заставлю его объяснить, что все это значит.— Он взял Гвади за локоть и хотел отвести в сторону. Гвади обмер, но все же покосился одним глазком на свою руку.
   Большой палец и мизинец прижимались к ладони, а средние три пальца — преступные участники таинственных комбинаций Пория — торчали точно деревянные.
   — Тьфу, дьявол!—только и мог он произнести. Попытался вырвать руку у Геры, но тщетно.
   — А ну-ка, Найя, расспроси Гвади, что это было такое? Как он среди леса выкрикивал в полночь: «Мой хурджин, отдай хурджин!»— а ты приняла его за привидение?—продолжал Гера, искоса поглядывая на Гвади.
   Этого Гвади уже не вынес. Лицо его стало землистого цвета, в глазах мелькнуло безумие; казалось, еще минута—и он свалится без чувств.
   — Отпусти его, Гера! — сказала Найя.—Зачем ты его мучаешь? Видишь, он все принимает за чистую монету...
Только теперь Гера заметил, до чего довели Гвади его шутки.
   — Что с тобой? Ты ли это, Гвади? — мягко сказал он, отпуская руку дрожащего Гвади.
   — Да, чириме, это я, Гвади,— ответил он самым серьезным тоном, точно не Гера стоял перед ним, а кто-то другой и точно этот чужой человек подвергал его суровому допросу.
   — Чего же ты испугался? — Гера улыбнулся, желая успокоить Гвади, но все же не отвел испытующего взора.
«Почему его так взволновала моя шутка? — думал председатель колхоза.— Уж не скрывается ли за всем этим что-нибудь темное?»
   — Однако у меня действительно к тебе дело, товарищ Гвади,— продолжал он как ни в чем не бывало.— Пойдем поговорим.
Они вместе с Найей возвратились к группе колхозников, закреплявших над воротами гигантский плакат, Гвади безмолвно следовал за ними.
   Гера задержался у ворот. Элико была чем-то недовольна и препиралась с товарищами, стоявшими на лестнице. Гера заговорил с Элико. Найя тоже ввязалась в беседу. Гвади, увидев, что Гера и Найя забыли о нем, стал потихоньку пятиться и замешался в толпу колхозников. Затем, прячась за спинами, он двинулся вдоль высокого забора, время от времени поглядывая на Геру. «Уж не следит ли за мной?» Но Гера не следил, И никому, видимо, не было дела до Гвади. Убедившись в этом, он пустился бежать, не жалея ног.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

   Торжественно въехали санарийцы в Оркети. И оркетские колхозники встретили их не менее торжественно. Санарийцы приехали на собственной машине. Это была трехтонка, только что заново выкрашенная в сталь ной цвет. Колхозники убрали ее флагами и красочными плакатами. Вдоль борта машины бежала кумачовая лента, а на ней в солнечных лучах сверкали серебряные буквы лозунгов.
   Особенно выделялась надпись: «Вперед, под знаменем социалистического соревнования!»  Делегация санарийцев оказалась довольно многочисленной. Люди с трудом помещались в машине. Ехали Стоя. Вот перед глазами гостей развернулось натянутое над воротами многокрасочное полотно работы Элико.
   Санарийцы так и впились в него. Плакат оркетской художницы затмил пышное убранство их машины. Но го-cти быстро примирились с этим,— ведь на картине был изображен санариец, и притом в самом выгодном свете...
   Элико задумала показать на своей картине братскую встречу колхозников. Один из них, в котором Элико хотела воплотить санарийца, блистал всеми присущими са-нарийцам чертами и был изображен до того натурально, что гости тотчас же признали в нем своего. Это был рослый, статный мужчина с густой, ниспадавшей на грудь бородой, в темной черкеске, с кинжалом на поясе. Ему был с достойной скромностью противопоставлен житель Оркети, одетый попроше и ростом отнюдь не выше среднего. Хозяин встречал гостя почтительной улыбкой и поздравлял с благополучным прибытием, о чем свидетельствовала выведенная под картиной надпись.
   Первый же взгляд, брошенный на плакат, не оставлял сомнений в том, что, живописуя гостя, хозяева не поскупились на краски. Себе они отвели более скромное место.
   Это объяснялось не только долгом гостеприимства и учтивостью оркетских колхозников. Желая доставить удовольствие гостям, художник посчитался в то же время с некоторыми вполне реальными фактами.
   Все знали, что санарийцы любят нарядно одеться и охотно носят оружие. Редко можно увидеть санарийца буднично одетым, разве только дома. Ни один уважающий себя санариец не покажется на людях иначе, как в черкеске и с кинжалом. Кроме того, они издавна славились размерами своих бород, которые в не столь отдаленном прошлом служили даже темою веселых басен и анекдотов. Правда в последнее время страсть санарийцев к черкескам и кинжалам несколько поостыла, а молодежь уже и вовсе пренебрегала старыми обычаями, но все же делегатам было приятно, что художник представил их в таком лестном виде.
   Фигурам колхозников, приветствовавших друг друга, была отведена большая часть полотнища, однако Элико ухитрилась показать, хоть и в перспективе, новые насаждения и предприятия обоих колхозов.
   В одном углу плаката зеленели стройные ряды лимонных и мандариновых деревьев. В другом кудрявились чайные кусты. По краям картины тянулись к небу заводские трубы. Клубы белого, точно вата, дыма художница разбросала по яркой синеве неба.
   Элико с большой изобретательностью использовала все свободное пространство на полотне: у самых ног санарийца она провела дорогу и пустила по ней целую вереницу нагруженных доверху машин. Под рукою представителя Оркети художница изобразила силуэты недостроенных домов.
   Машина медленно въехала в ворота, шофер хотел дать возможность пассажирам внимательно рассмотреть плакат и прочитать надпись.
Воздух содрогнулся от внезапно грянувших приветственных криков «ваша!» и дружных аплодисментов. Волна народа хлынула навстречу гостям.
   — Привет вам, братья!
   — Да здравствуют наши братья санарийцы! — раздавалось со всех сторон.
Торжественность встречи превзошла самые смелые ожидания санарийцев.
    Крики «ваша»! и аплодисменты неслись даже с деревьев. Оркетские мальчуганы и девчушки усыпали деревья и приветствовали гостей, размахивая маленькими флажками.
   Машина остановилась. Взволнованный председатель санарийского колхоза — его хорошо знали в Оркети — поднял руку, прося слова. Как раз в эту минуту в глубине двора над забором показалась голова Гвади Бигвы.
   Гвади оглядел двор острым, разбойничьим взглядом, затем с буйной, можно сказать, разбойничьей, удалью перекинул свое тело через забор и соскочил на землю.
   Народ приготовился слушать санарийского председателя и не отрывал глаз от машины. Никого не интересовало, что происходит где-то на задворках, Ни гости, ни хозяева не заметили Гвади.
   Он осторожно, мелкими шажками перебежал двор и замешался в задние ряды колхозников. Был он очень взволнован и с трудом переводил дыхание.
   С той минуты, как он скрылся от Геры, он чувствовал себя самым настоящим разбойником, который покинул дом и родное село, засел в лесу и избегает встречи с людьми.
   Он уже целый час пребывал в таком состоянии. Но в конце концов не выдержал и решил хотя бы украдкой взглянуть на колхозный праздник.
   При других обстоятельствах Гвади, само собою разумеется, стоял бы у всех на виду и не упустил бы случая завести приятную беседу с санарийцами. Но сейчас он боялся попасться Гере на глаза.
   Он притаился за спинами стоявших впереди людей. С другой стороны его защищал ствол старой ольхи. Никто не обратил на него внимания, все были заняты машиной с гостями. Гвади успокоился, осмелел и стал обозревать передние ряды.
   Вот Гоча стоит возле самой машины санарийцев. И сам он как две капли воды похож на санарийца — статный, рослый, с длинной бородой. Он на целую голову выше своих односельчан. Гвади обуяла зависть.
   «Скажите пожалуйста, куда полез! — чуть было не выразил он вслух свое негодование.— Уж не оттого ли так расхрабрился, что заключил мировую с Зосиме и целый день бок о бок с ним проработал в лесу? Так чего же ты, милый мой, хвастал: «Ничего мне от вас не надо!..» Испугался? И забыл о том, как тайком подсылал ко мне посла, умоляя уступить часть моих досок? Я же сразу угадал, что это ты подослал Арчила. Раз так, милости просим,— становитесь и ты и твой Пория не где-нибудь, а рядышком со мною. Я в бегах, но и у вас рыльце в пуху, и нечего вылезать вперед...»
   Так рассуждал Гвади, и глаза его со жгучим нетерпением бегали по рядам: не стоит ли где-нибудь среди почетных гостей и Арчил Пория?Однако Пория не было видно. Гвади недоумевал. «Что бы это могло значить? Еще не было случая, чтобы Арчил пренебрег торжественным собранием,— подумал Гвади, заподозрив что-то неладное.;—Уж не арестован ли, окаянный?» Председатель санарииского колхоза начал говорить, и речь его привлекла внимание Гвади.
Оратор перечислял успехи, достигнутые санарийцами благодаря социалистическому соревнованию с соседним колхозом.
   — Вы — передовики, товарищи, вот почему мы всегда готовы идти за вами,— говорил он, отдавая пальму первенства правлению оркетского колхоза. Гвади, с интересом слушая речь и размышляя по поводу нее, сам того не заметив, вышел из-за своего прикрытия, как вдруг над его головой прозвучал голос Чиримии:
   — Посмотри, бабайя, где я!
Гвади даже присел от неожиданности. Глянул вверх.
   Чиримия пристроился между стволом ольхи и обвивавшей ее многолетней виноградной лозой. За поясом у него торчала вырезанная из дранки сабля, в руке был флажок.
   — И я тут, бабайя!— послышался голос Кучунии, забравшегося куда-то повыше.
Взгляд Гвади побежал вверх по стволу: все его птенцы расселись на ветвях, один над другим. Только Бардгуния отсутствовал. Гутуния взгромоздился на самую макушку ольхи, его почти не было видно. Испугался Гвади, как бы дети не свалились. Забыл вдруг о том, что он в бегах, по лесам скитается, и о том, что его вот-вот могут изобличить.
   — Слезайте! Сейчас же слезайте, будьте вы прокляты! — раскричался Гвади и стал искать палку, чтобы согнать детей с дерева.
В эту минуту откуда-то вынырнул Бардгуния в новеньком галстуке, и с ним целая толпа таких же подростков.
   — Не бойся, бабайя! — успокоил он отца.— Чиримию я сам подсадил. Внизу он всем под ноги лез, там ему будет спокойнее... Тебя Гера давеча искал. Все спрашивал, где ты: дело, говорит, есть к отцу. Ты его видел?
   — Тшш...— предостерегающе шикнул Гвади, прикрывая мальчику рот рукой.
Затем быстро отошел от сына в поисках более надежного, укромного местечка. В это время председатель санарииского колхоза уже закончил свою приветственную речь. Санарийцы соскочили с машины и здоровались с соседями, пожимая им руки.
   — Пожалуйте соседи, пожалуйте! —донесся до Гвади среди общего шума зычный голос Гочи Саландия.
   — Поглядите на него! Каков! А? — воскликнул Гвади. Гоча расчищал дорогу санарийцам. Он был, как и
гости, одет в черную черкеску, на поясе висел кинжал.
   — Молодчина наш Гоча! — восклицали в толпе.— Куда санарийцам до него!
   Ради чести родного колхоза оркетские крестьяне не только простили Гоче все дрязги и свары, но и позабыли о них, до того он пленил их благородной осанкой и достойными манерами.
   А Гвади грызла досада: «Почему я не с ними!» Его неудержимо тянуло к гостям, поговорить с новыми людьми, поспорить — но что поделаешь?
Знатные люди Оркети вместе с санарийцами взошли на террасу. Начался митинг. Представители обоих колхозов произнесли речи о целях и условиях соревнования. Приступили к выборам.
   Санарийцы стали называть своих кандидатов. Среди них Гвади услышал знакомые имена. Предложения са-нарийцев встречались всеобщими аплодисментами.
   — Не пойму я, о чем идет речь, зачем их называют?..
   Гвади загорелся любопытством и стал протискиваться вперед. Вскоре он понял, что санарийцы называют фамилии своих кандидатов в члены комиссии, которой поручается наблюдать за строительством, за точным исполнением договора о соревновании. Эти избранники затем должны будут дать окончательную оценку результатов соревнования.
   «Ого! Они решили втянуть в это дело самых что ни на есть отборных людей!» — заметил Гвади. Среди кандидатов оказалось несколько его добрых приятелей.
Снова все задвигались и дружно захлопали в ладоши.
   — Товарищ Гера! Ура! Да здравствует товарищ Гера!
   Гвади закусил губу. В его сердце вспыхнула ненависть к Гере. Вот из-за кого страх терзает его сердце, вот из-за кого он вынужден скрываться самым недостойным образом!..
   Гвади снова спрятался. Гера выкрикивал имена кандидатов оркетского колхоза. Над толпой пронеслось имя Зосиме. Все захлопали. Затем Гера назвал Мариам. Аплодисменты стали еще громче.
   — О-о-о! — радостно воскликнул Гвади. Он так обрадовался избранию Мариам, что, позабыв все свои страхи, стал снова протискиваться вперед. Вытянув шею, приподнялся на носках. Народ почтительно расступился, давая дорогу Зосиме и Мариам.
   — Сюда, сюда пожалуйте! — кричали им с террасы. Когда Гвади увидел поднимавшуюся по лестнице
Мариам, сердце его наполнилось гордостью, лицо просияло.
   «Походка какая... Джейран, не женщина...»
И вдруг — точно гром грянул над его головой. С террасы громким голосом провозгласили: — Гвади Бигва!
Это Гера назвал его.
И тотчас же весь двор загудел неудержимо:
   — Гвади Бигва! Гвади закрыл глаза.
Да что же это? Может быть, есть на свете еще один Гвади?
Отовсюду неслись настойчивые крики:
   — Где же Гвади Бигва? Позовите Гвади!
Гвади с тревогой оглянулся... Скорее назад — туда, где он укрывался в начале митинга. Увы, до этого спасительного местечка было далеко!Гвади опустил голову, сжался, съежился весь; у него только один исход — затеряться в толпе.
Вдруг он почувствовал, что все, кто стоял рядом с ним, кто мог послужить ему прикрытием, отодвинулись, и он остался один. Поднял голову. Это ради него потеснились люди, чтобы свободнее ему было пройти в президиум. Они стояли стеною по обе стороны прохода, глядя на Гвади, улыбаясь ему, и дружно хлопали в ладоши. Точно мишень среди открытого поля, застыл он, пронзенный стрелами взглядов гостей и односельчан.
   Гвади понял, что ему не уйти.
   — Сюда, Гвади, просим! — снова позвали его с террасы. Товарищи, стоявшие ближе, по-своему истолковали его колебания. Они кричали, желая ободрить его:
   — Иди, Гвади! Выбрали тебя!.. Ты что? Иди же, не бойся...
Значит, в самом деле выбрали! Или, может быть, это ловушка? Арестуют и осрамят при всем честном народе! Как поверить? За что эта незаслуженная честь? Ему... ему сесть рядом с лучшими людьми родного колхоза?.. Он все еще не мог преодолеть растерянности.
   Гвади поднял голову, недоверчиво покосился по сторонам и поглядел на ожидавших его в президиуме колхозников.
Да, чудо совершилось. Его избрали. Это ему хлопают, в его честь кричат «ваша!».
   Он поспешно оправил чоху обеими руками,— таково было первое его движение. Прорехи, заметанные на живую нитку, снова разошлись, чоха кое-где висела клочьями. Когда это могло случиться? Вероятно, за тот час, в течение которого он был в разбойниках. Нет, ничего с ней не поделаешь, с этой чохой... Он снова попятился и помахал сидевшим на террасе: «Не надо! Увольте, товарищи!»
Но пятиться уже некуда. На него напирают со всех сторон.
   — Да куда же ты? Куда? Кто-то подтолкнул его вперед.
Еще раз похлопали и покричали «ваша!» — может, это придаст ему мужества.
Тогда Гвади вместе со всеми закричал: «Ваша! Ваша!» — и изо всех сил захлопал в ладоши.
   «Я же понимаю, что все эти хлопки и «ваша!» относятся вовсе не ко мне»,— вот что говорили его полные растерянности глаза.
Это зрелище — аплодирующий собственному избранию Гвади — всех привело в движение. Колхозникам понравилась шутка. Они весело кричали:
   — Ваша Гвади! Ваша!
   — Да здравствует Гвади! Сцена эта явно затянулась.
Найя спустилась вниз, подбежала к Гвади:
   — Что с тобою, Гвади? Идем поскорее! Тебя же выбрали... Займи свое место!
   — Не надо меня, чириме... Не надо! — всхлипывая, отозвался Гвади, продолжая хлопать в ладоши.
Вдруг из рядов колхозников выскочил Бардгуния, кинулся к отцу и тихонько сказал:
    — Что же ты, бабайя! Сколько времени ждут тебя люди!
Гвади, увидев сына, вцепился в него обеими руками:
   — Иди ты, сынок... Иди, чириме, вместо меня...— взмолился он.
   Глаза Гвади были полны слез, он напряг все силы, чтобы не разрыдаться. Мальчик был до того поражен видом отца, что тотчас же снова нырнул в толпу.
Найя взяла Гвади за руку и, несмотря на сопротивление, потащила к террасе. Он растерянно, точно причитая, бормотал:
   — Значит, и меня за человека признали, чириме? Ничего я не стою, а как подняли!.. За что такая честь?..
Теперь Гвади сам крепко ухватился за Найю и ни на шаг не отставал от нее.
Когда они вышли вперед, народ заволновался еще пуще. Гвади непрестанно поворачивал голову влево и вправо и низко кланялся.
— Не стою я, братья... Не надо меня, чириме! — твердил он, чуть не плача.
Вот мелькнуло лицо Онисе. И крепко запало в душу, что Онисе не хлопает, глаза его полны зависти, загнутый крючком нос как-то особенно вытянулся, а взлохмаченная, цвета соломы бородка беспокойно трясется.
   — Иди скорее, мужик, зря время из-за тебя теряем! — кинул Онисе своим пронзительным голосом.
Гвади помедлил.
   — Лучше ты иди, Онисе! Тебе это больше к лицу. И борода у тебя есть,— сказал он, чудно хихикнув, и двинулся дальше. Все, кто стоял поблизости, услышали его слова и невольно обернулись к Онисе: какая такая особенная у него борода? Увидели бороду, и хохот же поднялся! Бороденка Онисе так и напрашивалась на сравнение с пышными бородами санарийцев.
   В это время какой-то санариец в черной черкеске, с кинжалом на поясе, поднявшись навстречу, приветствовал Гвади: — Здравствуй, товарищ Гвади! Нелегко нам было зазвать тебя сюда! Ты же дома, у себя,— нечего как будто стесняться! Милости просим! - сказал он и протянул Гвади руку:
   Гвади так и не понял, протянул ли почтенный сана-риец руку для того, чтобы приветствовать его, или для того, чтобы помочь взойти на террасу; ни от кого не укрылось, что Гвади ступал не очень уверенно и что ноги у него заплетались.
   Как бы там ни было, Гвади подал ему руку, лишь убедившись в том, что мизинец и большой палец правой руки разгибаются в полном согласии с остальными тремя пальцами.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

   Возвращаясь домой после торжественного заседания, Гвади решил нынче же ночью снять с чердака заветный сундук. Надо извлечь на свет божий хранящиеся в нем сокровища и примерить, годятся ли они ему.
   Одно было несомненно: отныне Гвади уже не пристало ходить в отрепьях. Ему оказали великую честь, доверили такое важное дело, как наблюдение за строительством в обоих колхозах, и Гвади должен позаботиться о том, чтобы не ударить лицом в грязь, не осрамиться перед народом.
   Допустим, ему не придется и шагу ступить из Оркети. Все равно, даже среди односельчан эта расползающаяся по швам чоха, драная шапка и вконец сбитые каламани вовсе несовместимы с присвоенным ему почетным званием.
А что, если Гвади вдруг вызовут в Санарию? В этом нет ничего невозможного,— наоборот: странно было бы и непонятно, если бы его ни разу не позвали. Впрочем, Гвади и без всякого вызова следует там побывать, ведь это входит в его обязанности. Так вот, скажем, прислали за ним: приезжай, пожалуйста, посмотри, как и что у нас делается... Едет к ним не кто-нибудь, не первый встречный, а человек высокого звания; едет проверить их работу... Пишут жалобы, вспоминают обо всех нуждах, что накопились у них, и все для того, чтобы доложить Гвади.
   Вот и он наконец! Посмотрят, посмотрят на него, да и скажут:
   — Что же это такое? Откуда забрел к нам этот оборванец? Он и сам неприкаянный какой-то, от неголи ждать помощи? И засмеют любезнейшего нашего Гвади, опозорят навеки. Даже близко не подпустят к делу, будь он мудр и прозорлив, как сам Соломон. Та же судьба ожидает его и дома. Да что насмешки! Может случиться — поддадут коленкою в зад, если он станет чего-нибудь добиваться или перечить: недаром говорится, что и собаки не терпят оборвыша...
   Если бы не был Соломон царем, не ходил бы в парче, расшитой жемчугом и золотом, не держал бы в могучей руке острого меча,— кто признал бы его мудрецом, кто стал бы считаться с его хитроумными решениями?
   Немало рождалось на свет людей более мудрых и прозорливых, чем Соломон, но выпала им незавидная доля жить в нищете и в неизвестности. Вот никто и не помнит ни имен их, ни фамилий. События нынешнего дня еще раз подтвердили Гвади справедливость этой мысли.
   После торжественного митинга в одной из комнат правления состоялось заседание народных избранников. Позвали на совещание и Гвади. За окном сгущался сумрак. Комната была залита электрическим светом. Когда Гвади вступил из темноты в ярко освещенную комнату, все, кто там был — гости и односельчане,:— невольно обратили на него внимание, таким пугалом казался среди них Гвади. Он это ясно почувствовал — его разглядывали и думали: «Откуда попал к нам такой?»
   Гвади передернуло, до того этот проклятый свет, словно нарочно, озарил все изъяны его одежды. Участники совещания явно сторонились Гвади. И он не осуждал их. Он и сам не прочь бы отстраниться от себя самого, если бы это было возможно. Ах, как ему стыдно!
Но все это еще можно бы как-нибудь снести — притвориться, что не замечаешь, если бы не доконала его Ма-риам. Она подошла и тихонько шепнула:
   — Ты бы, Гвади, в сторонке держался. Одет ведь совсем не по-людски...
Сказала — и выкатила глаза, словно каленым железом прожгла его драную чоху и стоптанные каламани. А карманы из тряпья, нашитые на том месте, Где полагается быть газырям,— те так и вспыхнули, вот каким снопом искр обдали их черные глаза Мариам.
   Права Мариам! Ничего не скажешь... И Гвади не только не стал ей возражать, но все совещание просидел в уголку и не проронил ни слова. Когда же между присутствующими завязалась оживленная беседа, о Гвади, слава богу, совсем позабыли! И все-таки трудно объяснить, почему Гвади почтили доверием и выбрали его так торжественно, поставив на одну доску с самыми именитыми людьми? Никто и слу« шать не хотел его отказа. Все хлопали Да хлопали и кричали «ваша!»...
   Что он сделал хорошего? Какие числятся за ним за-слуги? Почему Гере вздумалось предложить Гвади народу? Гера прекрасно знает и дела его и поведение.
   — Гвади Бигва!..
Словно гром прогремел. Других он так не называл. И тон у него был особенный, казалось — сейчас скажет: «Радуйтесь и ликуйте, товарищи, Гвади — наш избранник...»
   А ведь он только что собирался арестовать Гвади... Гвади в ту минуту действительно подумал, что тайна его обнаружена и он погиб. Струхнул не на шутку. Если бы Гера настойчивее стал его допрашивать, все так же глядя ему в глаза: «Почему у тебя два пальца к ладони пригнулись, а три выставлены вперед?» или: «Почему ты кричал в лесу?» — Гвади обязательно признался бы во всем.
У Геры особенный взгляд, нелегко выдержать его, до того страшно и стыдно. Страх или стыд, не то, так другое заставило бы Гвади выложить всю правду. Впрочем, он скоро опомнился и сообразил, что бояться нет оснований. Гера — не святой и не волшебник, откуда ему знать историю о трех пальцах? А вот с хурджином — непонятное дело! Что-то, видно, дошло. Впрочем, Гера ничего толком не знает. Если бы знал, так и духу Гвади уже не было бы в Оркети.
   Но все же почему его выбрали?
Год назад Гера не соглашался определить его даже в пастухи. Сказал: «Не годится» —и выдвинул Пахвалу. Нынче о Пахвале и вспоминать не стоит. Гвади, по милости Геры, обогнал даже признанных ударников, а на Онисе, эту сойку, навел такую тоску, что бедняга чего доброго глаза себе вырвет от зависти, если сыновья ему вовремя руки не скрутят. Ошибся, видишь ли, Гера, возвеличив так Гвади!
   Стемнело, наступила ночь, а Гвади все думал да думал, поспешая обычной своей иноходью домой. Он не шел — летел; от тайного восторга, казалось, выросли крылья. Сколько новых сил бурлило в нем! К тому же его подхлестывала мысль о сундуке, который столько лет валялся без пользы на пыльном чердаке. Он возлагал на этот сундук большие надежды. Мерещилось, что стоит только скинуть ветхую одежду и он сызнова родится на свет, станет другим человеком, и будет ему совсем иная цена, иная честь. Изменятся также, совсем изменятся его отношения с Мариам.
   Луна стояла еще низко, скрываясь за дальними горами и холмами. Косые лучи ее тянулись не сверху, а откуда-то снизу освещали вершины, отчего небо над горою радостно светлело, земля же все еще куталась в тень. В воздушных пространствах шла безмолвная борьба между белым и черным цветом. Побеждал то один, то другой, и даль попеременно заливало то серебром, то чернью.
   Хотя луны еще не было видно, чувствовалось, что она тут, близко, за спиною у Гвади. Прорвавшись между холмами, она тотчас нагоняла его и увлекала за собою его тень.
   Странная была у него тень! Длинная-предлинная, она шагала на гигантских ходулях. Все ей нипочем: деревья, плетни, груды камней, канавы,— она с легкостью переносилась через них, словно играла в чехарду.
Каждый раз, когда тень убегала вперед, Гвади чудилось, будто земля — эта искони ему знакомая, исхоженная земля, представлявшаяся твердью, недвижимой и неизменной,— заодно с тенью пустилась в пляс, завертелась колесом и манит его, Гвади, последовать ее примеру.
   Но Гвади не нуждался в примерах. Вся привычная ему действительность перевернулась вверх дном, и мысли его проделывали такие прыжки, что казалось, тесно им в этом мире. Не может быть и речи о том, что Гера ошибся, оказав ему доверие. Сомнения, терзавшие Гвади во время митинга, представлялись теперь ему нелепыми и смешными. В сознании постепенно укреплялась уверенность, что во всем Оркети нет человека, более достойного избрания, чем он. И еще выше заносилась его мысль. Пожалуй, на всем белом свете не сыщется человек, более стойкий, более верный, более дальновидный, чем Гвади.
   Как Гера раньше не сообразил этого! Как случилось, что он до сих пор не проник в глубину души Гвади! Не может быть и речи о том, что Гера ошибся! На против: сегодня он только исправил давнюю свою ошибку. И вовсе не тщеславие заговорило в Гвади. Выбрали, мол,— он и расхвастался. Нет, всем существом ощущает он свою правоту. Он не заблуждается, он не сошел с ума. Ведь никто не знает Гвади лучше, чем он себя знает.
   Прочь сомнения!
Так рассуждал Гвади по дороге к дому. Когда, в какую именно минуту столь решительно перестроилось его сознание, он не знал и сам. А между тем это был гигантский прыжок из старого мира в новый.
   — Ого-го!.. Так, чириме! — кричал Гвади своей тени, когда она, словно безумная, взбегала на вершину высокого дерева.
   Славные это были прыжки! Как не радоваться Гвади? Когда тень его взлетала, ему казалось, что это сам он взлетает. Гвади решительно перестал различать, где он, а где его тень.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

   Перед жарко пылавшим очагом стояла сокровищница Гвади, которую он стащил с чердака,— длинный низкий сундук, окованный по углам железом.
   Сундук почернел от копоти и времени. Однако ни время, ни копоть не коснулись внутренней поверхности его стенок, и они поблескивали при вспышке огня, отливая нежной желтизной слоновой кости.
   На поднятую крышку сундука перекинуты чоха, архалук и башлык. Тут же лежит пара только что смазанных салом чувяк. Длинный, старинный кинжал, извлеченный вместе с поясом, положен на угол сундука. Пояс щедро разукрашен массивными бляхами.
   Сыновья Гвади, все, от старшего до младшего, столпились в этом углу. Пять пар черных глаз, светясь восторженным изумлением, созерцают кинжал.
   Никогда за все время своего существования джарг-вали не было так ярко освещено, как сегодня. Даже в ночь свадьбы Гвади и Агатии оно не видело столько огня и света.
   Во всем доме — от пола до зиявшей в соломенной крыше дымницы — не было ни одного неосвещенного уголка. Сухой хворост, мгновенно вспыхивая, оглушительно трещал, языки пламени достигали поперечной балки.
   Порой в треске хвороста Гвади слышался взрыв веселого, звонкого хохота, как будто древний дух, хранитель очага, обитающий в его огненной глубине, принес радость этому дому и спешит поведать о ней всему миру. И эта радость вспыхивает снопом искр, озаряющих закоптелые углы джаргвали.
   Над постелью ребят горела лампа. Язычок пламени, трепетавший над лампой; казалось, вступил в соревнование с неистовым пламенем очага: «А ну, кто взовьется выше?!» Фитили плошки, стоявшей на треножнике у противоположной стены, полыхали сколько хватало сил, надеясь — авось кто-нибудь примет плошку за ярко пылающий факел.
   Домашняя утварь: миски, чашки, котелки, ушаты — все сверкало, точно золото и серебро. Валявшееся с незапамятных времен старье вдруг почувствовало, что еще не все потеряно, и заиграло возрожденными красками, требуя своей доли радости и солнца.
   «Вот мы, поглядите же на нас!» — кричали эти ветхие свидетели прошлого; того и гляди они покинут свои пыльные углы и потянутся к открытому сундуку.
   Тут ожили в снопах света черепки сковородок и горшков, там заявляли о своем существовании истрепанные каламани и лохмотья обмоток; из щели любопытными глазками выглядывали заброшенные ребятами рики и ухмылялись надтреснутые тапела.
   Радость в них как будто боролась с недоумением: «Кто это придумал, что мы утратили свой облик и преданы забвению?» Огненные зайчики бегали по стропилам, отражаясь в черных, как агат, сосульках окаменевшей от времени сажи. Они мерцали подобно бесчисленным звездам,— уж не свод ли небесный раскинулся над головой Гвади вместо соломенной крыши?
   Гвади в одной рубашке стоял возле сундука, готовясь облачиться в чоху и архалук. Он умыл лицо и руки, не забыв прибегнуть к помощи мыла. Вымыл с той же тщательностью ноги пониже колен и встал на кучу хвороста, чтобы не испачкаться на земляном полу. После омовения потянуло погреться у очага. Он расчесывал частым деревянным гребнем бороду и усы, и эта операция, видимо, доставляла ему не меньшее удовольствие, чем тепло. Гвади даже стонал от наслаждения, когда зубья гребенки, проникнув в чащу волос, бередили зудящую кожу.
   — А ну, ребята, позаботьтесь, чтобы огонь горел посветлее, пока я одеваюсь! Тащите хворосту, его достаточно под хурмой. Вы сегодня как следует присматривайте за вашим бабайей... Керосину в коптилке довольно, Бардгуния? Подлей, если мало. Можете не хлопать в ладоши, можете не кричать «ваша!» Этого от вас не требуется... Но отныне вы должны исполнять все, чего бы я с вас ни спросил.
   Мальчиков в эту минуту отнюдь не занимало, когда и как полагается свидетельствовать отцу свое уважение; они даже не слышали того, что он говорил, настолько были поглощены созерцанием необыкновенного кинжала и столь же необыкновенного пояса.
Гвади заинтересовался упорным молчанием детей. Приятно было, что они так увлеклись кинжалом. Гвади некоторое время наблюдал за ними молча.
   — Так, так, ребятки мои милые, ничего вам замечательного дед не оставил, кроме этого кинжала,— сказал он про себя и, не желая, видимо, отвлекать детей, протянул руку через их головы к чохе. Но не до тянулся: чоха лежала слишком далеко. А пройти за нею — значило ступить на пол и запачкать ноги.
   — Бардгуния! — окликнул он старшего сына.— Подай мне, чириме, чоху и архалук. Вокруг сундука поднялась отчаянная возня. Ребята разом кинулись выполнять приказ отца. Младшие не хотели уступать эту честь Бардгунии. Но тот не сдавался, ведь отец обратился со своей просьбой именно к нему.
   — Пусти!
   — Я взял уже.
   — Убери руки! Слышишь? —- Оставь!
И чоха и архалук, которые Гвади только что благоговейно вытряхивал, чистил и складывал, перелетали из рук в руки с легкостью мяча. Соперники сбились в кучу, и спор, видимо, мог быть разрешен только силой. Бардгуния отбивался сразу от трех противников. Исход боя становился все более сомнительным.
   Чиримия предпочел уклониться от битвы. Он все еще не снял деревянной сабли, украшавшей его во время торжественного митинга. Мальчуган сообразил, что во время потасовки кто-нибудь из ребят может сломать ненароком его саблю, и отодвинулся подальше от старших братьев. Однако, не желая оставаться совершенно в стороне, он неистово вопил, засунув в рот указательный палец.
   — Я подам, бабайя!..
События развивались с молниеносной быстротой. Гвади сообразил наконец, что дело не обойдется без его вмешательства.
   — Эй, порвете чоху! Пошли прочь! Газыри растеряете! — кричал он сердито. Правда, рассердиться по-настоящему он не мог, потому что услужливость детей была ему только приятна. Если бы не опасение, что малыши порвут чоху, он не прочь бы еще полюбоваться их борьбой и всласть посмеяться.
   В конце концов Гвади все-таки пришлось сойти с подстилки из хвороста и отобрать у ребят свое добро. Он прихватил заодно чувяки и, возвратившись к очагу, стал облачаться.
   Дети сразу успокоились. Все как один кинулись обратно к сундуку и снова занялись кинжалом. Несомненно, кинжал являлся предметом их вожделений, тогда как чоха и архалук возбудили страсти лишь случайно. Дедовский кинжал отличался необычайными размерами. Роговая рукоятка его, тоже изрядной длины, поистерлась от употребления и, чтобы удобнее было держать, обмотана в два раза тонкой проволокой. Верхнюю часть рукоятки венчали два металлических шарика. И металлическая основа черенка и наконечник ножен поблескивали мелкими, точно брызги, искорками,— кинжал был когда-то украшен серебряной насечкой, но от нее почти не осталось следа. Сафьян на ножнах пришел в ветхость, деревянный футляр вылез наружу, но кончик, в виде шарика, сверкал при свете очага, точно серебряный. Шарик этот, величиной с голубиное яйцо, едва держался на шатком стерженьке.
   Чиримия был увлечен главным образом этим шариком. Мальчик прижал рукоятку своей деревянной сабли к наконечнику кинжала,— со стороны могло показаться, что не кинжал, а сабля увенчана чудесным шариком, придававшим ей вид самого настоящего оружия. Мальчик глядел на него не отрываясь и, видимо, величайшими усилиями удерживал руку, которая тянулась к соблазнительному украшению. Малыш то краснел, то бледнел, и его округлившиеся, точно у совы, глаза беспокойно таращились.
   Он ждал подходящей минуты, чтобы завладеть этим шариком и никогда не расставаться с ним. Братья разгадали тайные намерения Чиримии и молчаливо сигнализировали: «Попробуй тронь!» Одни неотрывно следили за Чиримией, другие смотрели в упор на шарик, но те и другие готовы были при первом же движении Чиримии накинуться на преступника.
   Гутуния заранее навалился всем телом на малыша, чтобы отпихнуть его в сторону, но Чиримия упорно не сдавал позиций,—он весь сжался, напряженное тельце ребенка стало твердым, как кремень.
   Гвади не понимал, почему ребята вдруг присмирели, но ему некогда было вникать в причины этого странного явления. Он надел архалук и, не застегнув его, накинул чоху. Вся суть была, конечно, в чохе— вот почему Гвади спешил ее примерить. Экая удача! Чоха превосходно сидела на нем. Радость Гвади была безгранична. Он стал поправлять газыри: головки одних поднял выше, другие сдвинул вниз. Расправил плечи, подвигал ими, выпятил грудь...
   — Так, так, все как следует,— самодовольно обронил он и стал застегивать верхние петельки архалука и чохи. Они застегивались свободно. Рука его постепенно скользила вниз, к животу. И вдруг на лице мелькнуло изумление, смешанное со страхом. Рука повисла в воздухе, пальцы замерли. Ни архалук, ни чоха не сходились на животе. «Непонятное дело!» — подумал Гвади, повозившись еще некоторое время. Тщетно. Гвади с силой выдохнул воздух и втянул живот. И снова попытался накинуть очередную петельку на пуговицу. Но и петелька и пуговица ускользнули из пальцев. Он решил, что виноваты пальцы,— неряшливо взялись за дело. Поплевал — не помогло и это. Две нижние застежки решительно не под давались.
   Гвади наклонил голову и взглянул на них сверху— что, мол, там делается? Затянутая на груди чоха нажимала на живот, живот поневоле опустился и, найдя выход пониже, выперся наружу, увлекая за собой рубашку как раз на том месте, которое надо было застегнуть.
   Глазам Гвади представилось подобие туго надутого пузыря, торчавшего из-под незастегнутой чохи.
Он впал в отчаяние.
   «Нет, не может этого быть! Глаза обманывают, света мало».
Гвади в последнее время почти не чувствовал этого проклятого брюха, настолько оно сократилось. Да и селезенка не болела, он больше притворялся, будто она не дает ему покоя.
   — Огня! — закричал он.— Огня! Не вижу! И напустился на Бардгунию:
   — Скверный ты мальчишка! Слышишь, тебе говорю, Бардгуния!.. Сколько времени не можешь добиться, чтобы нам провели электричество. У ребят Онисе оно, верно, и в хлеву горит. Куда ты годишься! Видишь, не могу застегнуть чоху!
Бардгуния не отозвался. Тогда Гвади закричал еще громче:
   — Иди же скорее, помоги!
Взглянув на отца, Бардгуния растерялся: «Не чужой ли кто забрел к нам?» Гвади был неузнаваем в чохе, архалуке и новых чувяках. Как ни жалко было Бардгунии покинуть наблюдательный пост возле кинжала, пришлось поспешить на помощь отцу.
   — Приглядывайте за ним! — приказал он братьям, указывая на Чиримию.
Фигура отца внушала Бардгунии такое почтение, что он даже не решился подойти к нему вплотную. Гвади сразу же успокоился, увидав на лице сына почтительное выражение. «К лицу мне, видно, чоха!»
   — Подойди же, сынок, подойди! Это я, бабайя. Чего стесняешься? — ласково проговорил он и указал Бардгунии на упрямые петли и застежки.— Ну-ка, застегни!-— добавил он мягко.
   Когда Гвади почувствовал у живота быстрые движения ловких пальцев мальчика, его отчаяние сменилось надеждой. Чтобы окончательно задобрить Бардгунию— напрасно его обидел,— он ласково заговорил:
   — Я вот что хотел сказать, чириме... Если бы ты как следует попросил Геру, он бы не отказал, провел бы и нам электричество. Но ты у меня важная птица, думаешь: мне, дескать, неудобно просить.
Гвади засмеялся и продолжал:
   — Сказать правду, чириме, ты в самом деле важная птица, хоть и мал еще... Гера — первый среди взрослых, ты — первый среди подростков, однолеток своих. Ты — их предводитель. Так вот... Мариам уже дали электричество, а чем мы хуже ее?
   — Мариам — ударница, бабайя. Даже в газете ее портрет напечатали,— возразил Бардгуния.
   — Сейчас я важнее, чириме... Помнишь, как меня выбирали, с каким почетом? Все только и кричали: «Да здравствует Гвади Бигва!» Кто Гвади Бигва? Я, чириме... Вот... А ты думал: другой кто-нибудь?
   — Помолчи, бабайя. Когда говоришь, у тебя живот вздувается,—остановил Бардгуния отца, пытаясь накинуть петельку. От натуги он даже зубами заскрипел и так надавил на живот, что у Гвади перехватило дыхание.
   — Пусти, чириме, пусти! Не могу больше,—взмолился Гвади, отстраняя мальчика.— Вот что, сынок, кроме Мариам, мне сейчас никто не поможет. Попрошу ее распустить пояс или надставить как-нибудь. Не переставлять же пуговки, это — вздор. Сбегай, если любишь меня, к плетню, посмотри: горит свет у Мариам или она уже спит?.. Утром ей некогда, рано уходит на работу. Может, сейчас улучит минутку...
   — Позвать ее к нам? — спросил на бегу Бардгуния, оглянувшись в дверях.
   — Нет, чириме, только посмотри, есть ли у нее свет. Я сам схожу, неловко утруждать...
Бардгуния скрылся за дверью, а Гвади подошел к детям, кучкой стоявшим вокруг сундука. «Любуются, налюбоваться не могут». Он некоторое время молча глядел на них, растрогался почему-то и заговорил:
   — Смотрите, дети, смотрите! Деда вашего кинжал, он, бедный, никогда с ним не расставался... И дома носил и на улице. Даже в поле не выходил без кинжала. Такая уж была у него привычка. Время, детки, беспокойное было, оттого и привык. Правду сказать, он так и прожил до смерти, не загубив ни единой человеческой души. А в те времена врагов у нас, дети, было немало. Пожалуй, и следовало отправить кое-кого на тот свет, да духу не хватило. Был он человек робкий, землепашец. Боялся, должно быть, как бы не разорили семью. О детях думал, о внуках болел, бедняга. Правда, внуков еще не было на свете, но ради вас надрывался, ради вас он тянул ярмо. А колья он действительно кинжалом тесал, когда топор, бывало, затупится. Дамасской, говорил он, чеканки, железо режет. Случалось, и лозы подсекал, когда слишком высоко забирались. На дереве с кинжалом ловчее, чем с топором.
   В голосе Гвади послышались слезы. Он слушал себя с наслаждением, радуясь трепетному чувству, которое рвалось из его сердца. Поток воспоминаний иссяк бы не скоро, если бы в комнату не вбежал Бардгуния.
   — Мариам не спит, бабайя,— сообщил он.
Гвади поспешно взял башлык. Повязав по-старинному голову, он просунул руку между головами детей и решительно завладел кинжалом и поясом.
Но Чиримия все же успел вцепиться в шарик, неистово при этом взвизгнув:
   — Отдай!
Гвади, не говоря ни слова, вырвал у него кинжал, отошел в сторону и затянул на себе пояс. Живот как будто перестал выдаваться. Наконечник почти касался колен, шишечки рукоятки упирались в газыри, Чиримия ни за что не хотел расставаться с шариком, главным образом назло братьям. Однако, увидав бабайю, облаченным в архалук и чоху, с кинжалом на поясе, малыш растерялся.
   — Кто это? — пролепетал он в испуге и кинулся под защиту старшего брата.
   — Чеченец, Чиримия, чеченец! Не трогай, убьет! — насмешливо отозвался Гутуния, воспользовавшись случаем подразнить брата.
   — А ну-ка, Чиримия, доставай саблю,— поддержал его Гвади.— У тебя сабля, у меня кинжал... Давай сразимся, если ты настоящий герой.
Чиримия успокоился, услыхав голос отца.
   — Да это же бабайя,— объяснил он братьям и шагнул вперед.
   — Вытаскивай саблю,— продолжал, разыгравшись, Гвади.— Посмотрим, какая она у тебя и сам ты какой молодец!
Гвади схватился за рукоятку кинжала и приготовился к схватке.
Братья хором кричали мальчику:
— Не бойся, Чиримия, доставай!
Чиримия выхватил саблю и стал в боевую позицию. Гвади попытался обнажить кинжал, но тот крепко застрял в ножнах. Он потянул еще и еще раз, все с тем же успехом.
   — Горе мне, ребята! Не идет, да и только. Заржавел, верно. На помощь, Бардгуния!
Ребята дружно рассмеялись.
Чиримия воспользовался заминкой, хватил саблей по чохе.
   — Убил! Конец мне! — говорил, смеясь, Гвади, продолжая возиться с кинжалом.
Так или иначе, его необходимо было извлечь из ножен. Гвади снял кинжал с пояса, ухватился за рукоятку. Бардгуния взялся за ножны. Братья кинулись помогать Бардгунии. Тянули так, тянули этак... Ножны с грохотом упали на пол, в руках Бардгунии остался наконечник с шариком. Гвади стоял, внимательно осматривая сверкавшее лезвие кинжала.
   — Сало тащите, живо! — крикнул Гвади детям.— Ржавчина под рукояткой, оттого и не вылезал.
   Он сам побежал к шкафу и стал рыться в нем. Чиримия, возбужденный видом желанного шарика, который оказался в руках Бардгунии, еще раз схватился за саблю и крикнул брату:
   — Отдай... Отдай!
Ему удалось сразить отца, почему бы не одолеть и Бардгунию!

   Нелегко было Гвади успокоить разыгравшихся детей. Он поручил Бардгунии уложить их в постель, а сам поспешил к Мариам. И радовался, как ребенок. Что скажет Мариам, увидав его в этом наряде? Не узнает, пожалуй, в темноте, не впустит в дом, подумает: чужой кто стучится в дверь. А как увидит огромный кинжал, совсем перетрусит.
   Сказать правду, не худо было бы, если б Мариам относилась к Гвади чуть-чуть уважительнее. Она его в грош не ставит. Проходу не дает наставлениями да поучениями.
   Нет, довольно! Гвади знает, как ему быть, как себя вести. Он все-таки не первый встречный, не ничтожный какой-нибудь человечишка.
Какая бодрая, молодая походка у Гвади! Какой удалью бьется его сердце! Он идет через двор, широко расправив плечи, выпятив грудь,— как же иначе может идти человек, надевший новую чоху и новый архалук? И рука его по всем правилам покоится на рукоятке кинжала.
   Однако едва Гвади вышел на улицу, едва впереди показался дом Мариам, самоуверенность его заметно увяла, и он невольно замедлил шаги. Причина, побудившая его в столь поздний час отправиться к Мариам, показалась теперь не слишком убедительной. В самом деле: починка тесной чохи вовсе не такое неотложное дело, чтобы из-за него чуть ли не в полночь врываться в дом почтенной женщины.
   «Нет, так не годится,—подумал Гвади — Ничего, кроме неприятности, не получится».
   Он стал подыскивать более серьезный повод. Впрочем, многое зависело от того, какими словами он объяснит причину своего появления, какое у него будет при этом лицо. Но главное... главное, чтобы Мариам не угадала его тайных помыслов.
   Гвади крепко надеялся, что язык и-на этот раз выручит его и он сразу найдет самые что ни на есть подходящие слова. А вдруг промахнется? Гвади решил на всякий случай подготовиться. Он подобрал слова, сложил фразы, вытвердил их наизусть. Все в порядке! Однако необходимость срочной переделки чохи не стала от этого более убедительной. Гвади призадумался. Вот и ворота ее усадьбы.
Он совсем оробел. До освещенного окна Мариам рукой подать, оттого-то он и трусит. Ах, походить бы еще немножко или еще лучше — помечтать о Мариам, как он не раз мечтал. Пройти мимо? Куда же потом?
   Он окончательно впал в нерешительность: идти домой или все-таки отважиться?
Трудно сказать, к какому решению пришел бы Гвади, если бы именно в эту минуту к воротам не кинулась с грозным рычанием верная дворняга Мурия.
Нечего было и думать о бегстве. Мурия в таких случаях шутить не любит.
   — Мурия! — окликнул Гвади собаку.— Здравствуй, Мурия!
Мурия узнала Гвади по голосу. Рычание прекратилось. Однако дворняга с неудовольствием установила, что на пришельце незнакомая одежда. Теперь ей показался сомнительным и голос. Мурия приготовилась к нападению. Тогда Гвади с ласковым видом двинулся навстречу опасности,— пускай собака хорошенько разглядит его лицо!
   Гвади сладчайшим голосом называл Мурию ласковыми именами, даже пристыдил: «Как же так, не узнала ближайшего соседа!»
Когда ему удалось окончательно развеять подозрения бдительной собаки, он просунул руку в щель. Мурия завиляла хвостом. Гвади всегда дорожил добрососедскими отношениями с Мурией, но на этот раз он был особенно доволен поведением верного стража Мариам. Он приоткрыл ворота и, продолжая ласкать собаку, юркнул во двор.
   Во время беседы с дворнягой ему пришла в голову еще одна мысль. «Вот что! — подумал он.— Заговорю-ка я вслух с собакой, Мариам услышит и выглянет в окно».
   Эта мысль понравилась Гвади. Не переть же в самом деле прямо в дом! А так—Мариам, услыхав, что кто-то разговаривает у нее во дворе, обязательно выглянет в окно либо выйдет на балкон и окликнет: «Кто там? Что случилось?»
   Тогда Гвади подойдет поближе и доложит: «Шел случайно мимо твоих ворот, чириме, поздоровался с Мурией... Разговорились мы с нею, и сам не знаю, как попал во двор...»
   При этом он извинится, что обеспокоил... А дальше все пойдет как по маслу.
Главное, Гвади не придется в этом случае объяснять, почему да зачем он пожаловал к ней в неурочное время. Случай и Мурия, а вовсе не он,— виновники этого происшествия.
   Гвади в точности выполнил свой замысел; подозвал собаку поближе к окну и стал разговаривать о том, о сем.
Время шло, но в доме Мариам царила тишина. И окна не открыла и на балкон не вышла.
«Спит, пожалуй!» — подумал наконец Гвади и, покинув Мурию, стал подниматься по лестнице.
Звук его шагов не привлек ничьего внимания. Он тихонько подкрался к окну. Ставня оказалась приоткрытой. Гвади заглянул в окно и отпрянул. На лице его отразилось удивление.
Как-то странно поеживаясь, он устремился прочь от окна с явным намерением поскорее покинуть эти места. Но не выдержал искушения и, приподнявшись на цыпочки, заглянул еще раз.
   Мариам, в сорочке, с обнаженными руками, сидела на низенькой скамеечке перед камином. Ее черные густые волосы рассыпались по плечам и груди. Волос было так много, что они почти закрывали лицо.
   В глубине комнаты крепко спала, раскрыв рот, Цуцуния.
Гвади только сейчас разглядел все как следует.
   Мариам, очевидно, за несколько минут до того вымыла голову и расчесывала волосы у камина, чтобы просушить их. Перед нею на высоком стуле стояло зеркало.
   Гвади никогда в жизни не видел Мариам такой. А где только ему не приходилось ее видеть: дома, во  дворе, под палящим солнцем, в холодке на лугу или в поле, на плантации, и она всегда была не такая, как сегодня.
   «Совсем богородица на иконе...» — благоговейно отметил в сердце своем Гвади.
   Каким счастьем было бы очутиться перед нею на коленях и поведать ей о безмерной любви и преклонении, которые он таил в глубине своего сердца!
   Гвади все стоял, не сводя глаз с Маркам. Наконец, насытившись лицезрением, подумал, что пора ему про-валивать подобру-поздорову: он и в самом деле пришел не вовремя.
   Однако в последнюю минуту его поразило неожиданное движение Мариам. Ее вооруженная гребнем рука как бы застыла в воздухе. Отбросив гребень, Мариам с сосредоточенным видом принялась по волоску перебирать упавшую на щеку прядь.
Гвади прижался лицом к окну.
Что она увидела в зеркале?
Несколько мгновений спустя в пальцах ее блеснули серебряные нити.
   Женщина поджала губы, с поразительной быстротой выдернула эти серебряные нити, навернула их на палец, поднесла к огню и стала разглядывать.
   Гвади видел: тяжелая печаль легла на лицо Мариам, глаза потемнели от тоски. Она медленным движением сняла седые волосы с пальца и, свернув комочком, бросила в огонь.
   — Хм! — вырвалось у Гвади. Он испугался: как бы не услыхала. Отодвинулся от окна и поспешил к лестнице. Половицы заскрипели.
Гвади снова вступил в беседу с дремавшей внизу Мурией. Окно распахнулось. Мариам успела повязать голову платком и накинуть на плечи шаль. Громко окликнула:
   — Кто там?
   Свет, падавший из окна, не достигал лестницы. Мариам, не разглядев Гвади, еще беспокойнее повторила свой вопрос. Гвади хихикнул, как всегда, и лишь затем ответил: —- Дружба, чириме, только дружба и любовь к верной твоей Мурии заставили меня своротить с дороги и зайти к тебе во двор... Прости, если потревожил...
Мариам успокоилась.
   — Ты куда так поздно? Уж не случилось ли что с ребятами?— спросила она невидимого в ночном мраке Гвади.
Гвади, не отвечая, взбежал по лестнице. Попав в полосу света, предстал перед Мариам во всем своем великолепии. Рука его покоилась на рукоятке кинжала, другой он сжимал ножны.
   — С нами крестная сила! Кто это?—-вскрикнула Мариам и схватилась за створки, намереваясь захлопнуть окно.
Гвади давился от смеха.
   — Так и ждал, чириме, что не узнаешь и испугаешься!
   — Ах, окаянный, это ты! В самом деле, ты? Или глаза обманывают? Во что это ты вырядился? Откуда у тебя ;гакой огромный кинжал? — спрашивала Мариам, с недоумением разглядывая странный наряд гостя.— Войди же, дай погляжу при свете... Да тебя совсем не узнать.
«Моя взяла!» — подумал Гвади.
Все складывалось так, как он предвидел. Он внес в свои расчеты только одну поправочку: наотрез отказался войти в дом.
   — Не стоит...— сказал он.— Не хочу тебя беспокоить. Он прибег к этой уловке, так как ни минуты не сомневался в том, что Мариам заставит его войти.
«Пусть хорошенько попросит».
Минуту спустя Гвади стоял посреди комнаты, а Мариам поворачивала его во все стороны, внимательно разглядывая чоху.
При этом она смеялась, как ребенок, и все повторяла:
   — Глазам своим не верю.
Гвади поведал ей от начала до конца длинную историю чохи и архалука.
   — Клянусь, Гвади, ты совсем другим человеком стал! И до чего кинжал тебе к лицу! Только уж очень большой. Почему ты до сих пор не носил, чего зевал, дурной? Я не подозревала, что ты прячешь где-то столько добра! Для кого бережешь? Нарядился бы хоть с утра, когда у нас гостили эти важные санарийцы. Не пришлось бы по крайней мере стыдиться. Повернись еще раз... Скажите пожалуйста! Оказывается, рост у тебя недурной. Вон и шея как следует... Я совсем растерялась! Не знаю, что и сказать, как тебя похвалить. Жених, да и только!
Гвади молча наслаждался ее похвалами. Даже голова закружилась. Когда же его слуха коснулось последнее восклицание, он не выдержал и отозвался с тяжелым вздохом:
   — Эх, чириме...
   И замолчал: не то не находил подходящих слов, не то боялся их произнести. Он выразил свою мысль другим способом: снял руку с кинжала и махнул ею с самым безнадежным видом. От этого движения незастегнутые петельки и пуговки, до того тщательно прикрываемые рукою и кинжалом, вылезли, обнаружив беспорядок в одежде. Мариам воскликнула:
   — Что это, Гвади? Пуговицы не застегнуты? На что это похоже! Давай застегну!
   Она стремительным движением приблизилась к нему, оттолкнула мешавшие ей ножны и схватилась одной рукой за петельку, другой за пуговку. Однако задача была не под силу даже ей. Мариам взялась половчее, но живот Гвади оказал решительное сопротивление.
   — Э, ты все еще не избавился от этой селезенки, или как ее там зовут...— с упреком сказала Мариам.
   — Может, распустить где-нибудь? Или надставить, чириме? —робко спросил Гвади.
   — Убей меня бог, куда годится надставленная чоха! Жених, говорю, а это что — срам, да и только! Погоди, пером попробуем... У меня где-то валяется гусиное перо...
Мариам выдвинула набитый всякой всячиной ящик стола, порывшись, нашла перо и, радостная, возвратилась к Гвади.
   — Шутишь, чириме... Какой я жених? Никому я такой не нужен. Сама знаешь...— сказал Гвади подошедшей к нему Мариам и поднял на нее испытующий взгляд: «Что возразит, как отзовется?»
По серьезному выражению лица было видно, что он с тревогой ожидает ответа.
   — Как никому? Почему, Гвади? — перебила его Мариам.— Не годится так думать в пятьдесят лет. Не горюй, найдется какая-нибудь, если сам захочешь и не станешь зевать...
   — Смотря по тому, чириме...
   — Как — «смотря по тому»?! —воскликнула Мариам.—Уж не красавицу ли писаную ты, сосед, ищешь?.. Тут я тебе не могу помочь! Бывают и получше писаных красавиц, чириме...
   Он произнес эти слова шутливо, намекая на что-то, но голос его внезапно задрожал, а заодно задрожал и сам Гвади. Мариам готовилась продеть гусиное перо сквозь петельку и с его помощью привести наконец к покорности упрямую застежку. Услыхав дрожащий голос Гвади, она с любопытством покосилась: что с ним? И увидела: гость испуганно смотрит на нее и моргает, точно вор, пойманный с поличным.
   — Ты, верно, уж выбрал себе невесту, да скрываешь, плут ты этакий! По глазам вижу! А я-то думала: Гвади никогда мне не изменит! Эх, что поделаешь... Видно, все дело в том, что я не писаная красавица...— шутила Мариам, которую ночное появление Гвади и его преображенный вид привели в самое веселое настроение.
   Вольно или невольно, она проявляла преувеличенный интерес к возможности женитьбы Рвади, которую сама же придумала. Иногда в ее движениях и интонациях проскальзывали черточки несвойственного ей кокетства. Но кокетничала она без всякого умысла, сама того не замечая.
   — Почему же, если ты порядочный человек, почему от меня скрываешь, Гвади? — продолжала она.— Чего стесняешься? Кто тебя осудит? Жениться тебе следует хотя бы ради ребят. Я и раньше тебе говорила. Давно пора об этом подумать. Ну, говори, кого выбрал? Если она наша колхозница, ты сначала, сосед, хорошенько подумай: не осрамиться бы! Вдруг у нее трудодней больше, чем у тебя? Есть у нас бабы, лучше тебя, злосчастного, работают. Нехорошо, чтоб за бабой перевес был, не годится это мужчине...
   — Знаешь, чириме, что я скажу? Скоро мандарины созреют... Так запомни мое слово: буду первым, ни один ударник меня не обгонит, сама своими счастливыми глазами увидишь,— твердо заявил Гвади.
   — Еще что придумал, лежебока! А селезенка? Неужто не заболит? — откровенно издевалась над ним Мариам.
   — Я же лечил ее, чириме.
   — Посмотрим, посмотрим! Но почему сбор мандаринов кажется тебе таким подвигом, милый ты человек? Тебе бы и о другом, поважнее, подумать надо, Гвади. Скажи мне все-таки, кто твоя суженая, о которой ты говоришь, будто она лучше всякой писаной красавицы?
   Гвади не так просто было назвать свою избранницу.
   Впрочем, Мариам не настаивала. Она снова занялась чохой, которую уже дважды пыталась застегнуть. Вооружившись гусиным пером, она начала им орудовать раньше, чем Гвади успел ей ответить. Дело оказалось настолько трудным, что ей пришлось напрячь все свои силы.
   Мариам наклонила голову и без стеснения уперлась ею в грудь Гвади, который был ниже ее ростом. Шаль сползла с плеча, только что вымытые блестящие волосы выбились из-под платка. Одна из черных прядей коснулась лица Гвади. Перед глазами ослепительно блеснуло обнаженное плечо. Он даже не почувствовал, как сильные руки Мариам примяли его брюхо и втиснули его в тесный архалук, а пуговки, захваченные гусиным перышком, точно арканом, покорно просунули одна за другой свои головки в соответствующие петельки.
Мариам собиралась, торжествуя победу, воскликнуть: «Ну, конец!» — но Гвади опередил ее.
   — Мариам! — шепнул он и прижался губами к ее обнаженной руке.
   — Что ты? — вскрикнула Мариам и отпрянула в сторону.
   — Икона... икона... богородица, чириме...— молитвенно бормотал Гвади. Он поднял правую руку, точно для крестного знамения. Глаза его сверкали от сладостных слез, он и в самом деле глядел на Мариам, как молящийся на икону.
   Мариам вспыхнула. Хотела высмеять его, но удержалась. Не стоит смеяться, надо показать, что она может и рассердиться. Пускай не зазнается! Такая острастка казалась тем более необходимой, что Гвади как впился помутневшими от страсти глазами в ее плечо, так и не отводил их. Его волнение передалось и Мариам. Она нахмурилась, движением плеча поправила шаль.
   А Гвади все смотрел и смотрел.
   — Ты что пялишься, мужик? Нашел тоже икону! Ух, бесстыжие твои глаза!— прикрикнула на него Мариам и заслонила ему глаза ладонью.— Убери глаза! Сейчас же убери, слышишь!
   Однако окрик ее прозвучал совсем неубедительно. Слова еще в какой-то мере соответствовали той степени гнева, которую она хотела изобразить, но тон и движения говорили о другом.
   Этого еще недоставало... Ну и ночка выпала нынче на ее долю! Она, в ее годы, ведет себя так легкомысленно и поддается на какую-то двусмысленную игру с этим проклятым Гвади.
   Она жалела Гвади, только жалела,— больше ничего между ними не было. Не было даже в мыслях. Может быть, ее пленили чоха и архалук? Так, что ли? Эх, женское сердце: темно в нем, как в омуте.
   Гвади уловил в голосе Мариам затаенный вызов и вдруг неожиданно осмелел еще больше.
Он кинулся на колени и, простирая к ней руки, завопил:
   — На коленях умоляю тебя, Мариам: пожалей несчастную мою голову... Ты мое солнце, ты моя жизнь!..
   Мариам не ожидала такого взрыва.
   Она попятилась, не отводя от него широко раскрытых глаз.
   Нет, теперь уж никак нельзя не рассердиться, не побранить Гвади как следует,— это единственный способ исправить невольный промах. Однако гневные слова все не шли на ум.
Даже камень смягчился бы при виде жалостно молящих глаз Гвади. А сердце Мариам — не камень. Как же тут рассердиться?!
   — Что ты, что ты! Это не шутки, милый мой! Встань! Встань сейчас же! — с мягким упреком сказала Мариам вместо того, чтобы осыпать его градом негодующих слов. -Она подошла и положила ему руку на плечо, точно для того, чтобы помочь подняться с колен.
   — Мариам! — простонал Гвади, почувствовав прикосновение ее руки.— Пожалей меня, Мариам! Нет мне без тебя жизни...— Он зарыдал, зарыдал так бурно, что казалось, из глаз его хлынули целые потоки слез. Не давая ей опомниться, схватил лежавшую у него на плече руку и впился в нее, точно коршун в цыпленка. Прижимая к груди руку, он стал жадно и восторженно ее целовать. Мариам почувствовала на своей руке горячие слезинки и до того растерялась, что даже не попыталась вырвать ее у Гвади. Разве могла она представить себе, что Гвади способен на такую пламенную страсть?
   — Тшш... Стыд-то какой! — сказала Мариам умоляющим голосом.— Образумься, Гвади, ребенка разбудишь. Чего ты хочешь?
   — Радости хочу, Мариам, счастья... Жизни хочу, и любви, Мариам! Твоей любви, твоей ласки и доброты, Мариам! — заговорил Гвади, и ей казалось, что голос его прорывается из глубочайших недр души, в нем слышалось клокотание стихийной страсти, пылавшей, как в горне, в этих недрах. Это была не просьба, это был вопль.
   Разве могло сердце Мариам не отозваться на могучий призыв?
   — Тише! Замолчи... Ни слова! Тише, дурной!..— шептала она, не замечая, что и в ее голосе слышатся отзвуки страстного призыва Гвади. Она положила руку ему на голову — не ту, которую он целовал, а другую, робко выражая свое сочувствие.
   — Вот и дошутились, непутевый ты человек! Я смеюсь, а ты совсем другое подумал. Тише, говорю, не надо... Ну, пусть я виновата. Успокойся только... Уйди...
Но Гвади не ушел. Он завладел другой рукой Мариам.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

   Гвади возвращался от Мариам. Он медленно, словно в тумане, шел по проулку. Волнение все еще не улеглось. Он снял с головы башлык, расстегнул архалук и подставил голову и грудь прохладному осеннему ветерку.
   Это было как сон. Гвади не помнил, как вышел из комнаты Мариам, как сбежал по лестнице, миновал двор и ворота. Он ежеминутно останавливался, оглядываясь на дом Мариам: неужели он в самом деле был у нее? Неужели именно от нее возвращается он сейчас домой?
   В нем боролись два чувства, две противоречивые мысли: он чувствовал себя то бесконечно счастливым, то непоправимо несчастным.
   С чем ушел он от Мариам? Что она сказала ему — «да» или «нет»? Не понять, ничего не понять!
   По мере приближения к дому он все больше освобождался от навеянной близостью Мариам страсти, и с каждым шагом все сомнительнее казались ему надежды на любовь, все слабее становилась уверенность в счастье.
   Он повторял про себя слова Мариам. Взвешивал, поворачивал их и так и этак —быть может, неверно истолковал их? -Он вспоминал малейшее ее движение, выражение ее лица и глаз, и то, как звучал ее голос, и то, как она сердилась, и то, как ласкала, и всячески старался угадать, насколько все это было искренним... Может быть, там, в ее доме, он неправильно воспринял ее слова и все ее поведение? Однако сколько Гвади ни раздумывал, он не мог найти ни одной черточки, подтверждавшей его сомнения. И все же не был до конца уверен в том, что она подарила свое «да». Его большая любовь, тайно взращенная в сердце, видимо, осталась неразделенной.
   Так, раздираемый сомнениями, приближался Гвади к своему дому. Вот и плетень и ворота. Неожиданно, в ту самую минуту, когда он поравнялся с ними, кто-то тихо и вкрадчиво позвал:
   — Гвади!
Голос доносился со стороны джаргвали,
   Ночь была тиха, воздух чист и прозрачен, голос прозвучал так отчетливо, что Гвади не мог ослышаться. Сердце забилось. Гвади остановился, прислушался. Сначала голос показался ему знакомым. Подойдя g перелазу, он наклонил голову, окинул взглядом двор - весь от края и до края. Густая тень джаргвали лежала на траве. Во дворе никого не было.
Немного погодя его снова окликнул тот же голос. Еще тише, еще явственнее прозвучало:
   — Гвади!
Сомнений быть не могло: кто-то скрывался под навесом. Кто бы это мог быть?
Гвади затрепетал в тревоге. Вдруг проснутся и перепугаются дети? Не выдержав напряжения, крикнул:
   — Эй! Кто там?
Крепко сжимая рукоятку кинжала, он перелез через плетень и стал приближаться к джаргвали. Остановился чуть поодаль от навеса. Вряд ли разумно идти напрямик к дому.
   Никого...
Холодок пробежал по телу.
Какая-то теньотделилась от стены. Скользнула из-под навеса во двор, залитый лунным светом.
   — Я не узнал тебя, Гвади. Думал, санариец какой-то. Я был уверен, что ты дома. Ты один? — спросил Арчил Пория.
Гвади не успел даже выразить вслух свое изумление. Арчил поспешно подошел к насмерть перепуганному Гвади и, взяв за руку, отвел к хурме, подальше от Джар-гвали.
Вздохнул глубоко, оглянулся, окинул Гвади с ног до головы и спросил:
   — Ты чего вырядился, а? Откуда это все? Тебя, может, и чохой наградили?
Он отступил, продолжая внимательно разглядывать Гвади. Скривился, под усами мелькнула улыбка.
   — Даже рука на рукоятке кинжала... Все как надо. Удивительно, когда успел выучиться? — сказал Арчил и фыркнул. Затем с притворной грустью продолжал: — Тебе не стыдно? Подкупили? Да?
   Гвади глядел на Арчила не отрываясь — казалось, не узнает его в темноте. Он тщетно ломал голову, пытаясь угадать, что привело к нему окаянного так поздно ночью. Хотел найти разгадку, прежде чем Арчил заговорит, но разгадки не было.
   Особенно подозрительным показался ему наряд Арчила. Зачем он надел вместо обычной своей высокой папахи фуражку с большой пятиконечной звездой над козырьком? Фуражка придавала ему вид ответственного работника. Гвади, прищурившись, нацелился взглядом на звезду.
   — Ты моей фуражкой занимаешься гораздо больше, чем я твоей чохой и архалуком, милый Гвади,— сказал Арчил, подметив его взгляд.— Меня никуда не выбирали, но, как видишь, я и без посторонней помощи стал большим человеком. Может, полагаешь, что ты один перекрасился? Извини, пожалуйста! Ну-ка, взгляни на меня хорошенько...
   Пория разом преобразился, напыжился, подобрался, выкатил глаза,—он, видимо, хотел изобразить какую-то важную особу, перед которой окружающим полагается испытывать страх и трепет. Указывая пальцем на звезду, он внушительно произнес:
   — Видишь? Берегись... а не то...
Гвади молчал. Недоумение его возрастало с каждой минутой.
   — Что же ты молчишь? Не стесняйся! Скажи мне правду: откуда пришел так поздно?
Пория наклонился к Гвади.
   — Ясно. Был у вдовы. Ага, я же говорил, что от меня ничего не укроется. Так и видно по роже — нализались до изнеможения. Едва дышишь! Тебе повезло. Ты сейчас в такой чести, что скоро не только к вдовушкам — к замужним полезешь. Знаю я вас! Видно, все, что построили Пория, пожрут и потопчут Бигвы. Нате, жрите, топчите!..
Имя Бигвы привело Арчила в остервенение. Он бранился громко и злобно и под конец стал угрожать:
   — Но вы у меня поплачете! Узнаете еще, каков Арчил Пория! Как сказал, так и сделаю. Теперь у меня развязаны руки,— он заскрипел зубами.
Гвади не выдержал.
   — Все это так, чириме, но почему ты соизволил побеспокоить себя так поздно? Что-нибудь случилось? Или по делу пришел? — грубовато спросил он незваного гостя, не проявляя ни малейшего интереса к его угрозам.
Арчил обиделся:
   — Не стыдно тебе так разговаривать! Меня уволили, вот и дерзишь, потому что нечем уже от меня попользоваться. Так, что ли? — сказал он укоризненно.
   — Быть этого не может! В самом деле уволили? Ничего не слыхал, чириме! — искренне удивился Гвади.
Пория не поверил.
   — Поразительно! Ты один во всем Оркети не слыхал, что на мое место назначен Бесо...
   — Хм! — неопределенно хмыкнул Гвади.
   — И о том не слыхал, что меня разыскивают, чтобы арестовать? — закончил Арчил перечень своих несчастий.
Гвади подскочил.
   — Нет, нет, не говори! — закричал он и замахал на Арчила руками.— Не знаю! Не слышал! С нами крестная сила!
Он заткнул уши пальцами.
   Гвади це помнил себя от ужаса. Да что же это такое? Он, человек, облеченный общественным доверием, разговаривает с преступником, которому грозит арест! Пория по-своему истолковал волнение Гвади: испуг он принял за сочувствие.
   — Слава богу, я вовремя узнал и успел скрыться. Не то дела мои были бы совсем плохи,— добавил Арчил, видимо желая успокоить Гвади.
Но Гвади стоял, заткнув уши.
   — Ничего не поделаешь, милый мой...— продолжал Пория.— Вздохнуть не дают, наседают со всех сторон... Только и остается что бежать. Все бросаю.— Он вздохнул и умолк. Но охватившая его затем злоба прорвалась наружу, и он снова угрожающе крикнул: — Они меня попомнят! Ох, как вспомнят! Расплачусь я с ними! И скоро...
Гвади оставался глух и нем. Однако Пория все еще не сомневался в том, что Гвади исходит сочувствием к нему. Арчил продолжал:
   — Если бы ты знал, Гвади, в чем только эти собачьи дети меня обвиняют! Роются, ищут. Чего им нужно? Ведь они меня обобрали, а не я их!
Он глубоко всей грудью вздохнул и застыл на мгновение. Затем злые глаза его точно молнией обожгли Гвади.
   — Когда ты в последний раз видел Гочу Саландия? — спросил он внезапно.
Гвади не отзывался.
   — Я ему покажу! — заревел Пория. — Я выстроил ему дом, я — и никто больше! Ну и поплатится же он!
Лицо его исказилось, он добавил приглушенным, полным презрения голосом:
   — За двадцать досок продался! За двадцать досок, которые швырнули ему, как подачку, новые приятели!
Арчил отвернул полы пальто, засунул руки в карманы брюк и короткими шажками забегал под хурмой. Но вскоре, поравнявшись с Гвади, снова наклонился к нему— его наконец обеспокоило, что Гвади не отзывается ни единым словом.
   Лицо Гвади было неподвижно и замкнуто. Словно две льдинки, поблескивали его узенькие, прищуренные глаза. Неприятный холодок пробежал по. спине Арчила. Он отошел в сторону.
   — Что молчишь? — упавшим голосом спросил он, выждав немного.
Арчил еще не вполне уяснил себе, что сулит ему на--стороженный и угрюмый взгляд Гвади.
— Онемел ты, что ли? Почему не говоришь? Никора-то навсегда уплыла из твоих рук... Или забыл, как мечтал о ней, как за душу тянул, пока я не пообещал ее? Что же ты теперь будешь делать?
Гвади встрепенулся.
   — Избави меня боже! Я давеча пошутил, чириме, когда мы с тобою в доски на пальцах играли. Не стоит об этом и вспоминать,— заявил вдруг Гвади с несвойственной ему твердостью. При этом он покачал головою и поджал губы, точно Арчил позволил себе по его адресу какую-то неприличную выходку.
   Пория ушам своим не верил. Гвади ли перед ним? Долго стоял он, застыв в недоумении. Потом послышались какие-то звуки, напоминавшие смех. Да, это было поражение. И поражение окончательное.
   — Хорошо! Пусть будет так,— мягко сказал Пория.— Я не разговаривать пришел к тебе среди ночи, Гвади. К черту Никору и доски! К слову пришлось, потому и помянул. Прошу прощения. Сам знаешь, трудно человеку быть одному, тянет его поделиться с кем-нибудь горем и радостью... Куда мне пойти, кроме тебя? Ты не оттолкнешь меня в трудную минуту. Как бы его ни выдвигали, думаю, он все ж вырос в доме моего отца; кто мне посочувствует, если не Гвади!
   Он замолчал, конечно не без умысла. Он давал Гвади время и возможность проявить свои чувства. Но Гвади был все так же замкнут и недвижим.
   — Ты знаешь: Андрей, аробщик, приходится мне молочным братом. Но ему я пары гусей не доверю — одного непременно потеряет. Полоумный какой-то, бессловесная тварь... Да, впрочем, и об этом не стоит... Гвади, дорогой мой. У меня просьба к тебе. Я сказал уже, что ухожу. Это чистая правда. Я в самом деле уйду. Не не в лес, как грозился недавно... Помнишь, конечно?
Арчил замолчал и, прищурившись, пытливо посмотрел на Гвади.
   — Неужели не помнишь? Это было в тот раз, когда мы с тобой играли на пальцах. Вспомни, милый...
Гвади — ни слова. Арчил продолжал:
   — Я сказал, что, если придется бежать, я прежде всего так-то и так-то разделаюсь с лесопилкой... — А-а! — угрожающе протянул Гвади, отшатнувшись. Вид у него был страшный. Он стоял перед Арчилом, высоко подняв брови, с налитыми ненавистью круглыми глазами.
   — Да нет же, Гвади, я шутил, как и ты насчет буйволицы. Досадно было, хотелось душу отвести. Не в самом же деле...— кинул с какой-то нарочитой легкостью Арчил и улыбнулся невиннейшей, можно сказать, ангельской улыбкой.
Гвади как будто успокоился.
   — Вот и все, Гвади! Я просто не понимаю, что означает твое: «А-а». Допустим, я сказал тогда правду. Тебе-то что за дело? Завод ведь мой: что хочу, то и делаю с ним. И никого это, милейший, не касается. Не спрашивал же я у тебя, когда собирался его строить. Впрочем, не стоит об этом и разговаривать, это не имеет сейчас никакого значения: кто станет меня слушать? Спасибо и на том, что ты в конце концов рот раскрыл. Мне это стоило большого труда, но по крайней мере я заставил тебя признаться в том, что ты тоже считаешь себя коммунистом, собачья ты морда! Видно, всем Бигвам на роду написано быть коммунистами. Замечательная история! Однако давай поговорим о другом... Я только что сказал, что раздумал уходить в лес. Время нынче неподходящее, сам знаешь, деревня стала ненадежной. Даже Гоча — и тот оказался подлым предателем. Я решил уйти подальше, в какой-нибудь город, где меня никто не знает... Вот почему надел фуражку. В городах тысячи людей ходят в таком уборе — на лбу ни у кого не написано, кто он и откуда... Мне необходимо успеть до рассвета на станцию. К тебе я зашел по пути. И прошу тебя только об одном. Я не мог в такой короткий срок распродать товар, который ты давеча доставил от Максима. Кое-что осталось. Правда, немного, но как раз самые дорогие вещи. Когда пойдешь в город, Гвади, будь другом, захвати эти вещи и сдай Максиму. Зачем им зря пропадать? С Максимом ссориться не следует. В особенности сейчас, когда не сегодня-завтра мне может понадобиться его помощь. Тебе тоже небезвыгодно иметь с ним дело. Вещи принесет Андрей... Ты только, прошу, не откладывай. Я бы не стал тебя беспокоить, но, собственно говоря, ты даже обязан уладить это дело. Главное— не впутывать посторонних людей.
   Гвади отступил на шаг.
   — Нет, чириме! Меня это не касается. Ничего не знаю и знать не хочу,— сказал он с непоколебимой твердостью и отвернулся к джаргвали.
Стало тихо, очень тихо.
   — Подумай, Гвади, подумай хорошенько. Все это не совсем так, как ты себе представляешь. Смотри не промахнись! Если твои проделки обнаружатся, тебя постигнет та же участь, что и меня. Ты ведь знаешь большевиков! Они не пощадят, хотя сейчас ты как будто и стал своим человеком. Брось крутить, советую тебе! — В голосе Арчила звучала неприкрытая угроза.
   — Нет, нет и нет! — крикнул Гвади.— Я сказал тебе, что знать ничего не хочу.
Гвади пошел к дому.
   — Все, что понравится, возьми... Или знаешь: там есть женская блуза. Подари ее Мариам... Уверяю тебя, она скажет спасибо.
   — Нет! — холодно прозвучало из-под навеса. — Гвади! — крикнул Арчил, голос его щелкнул, как пуля.— Вернись, говорю! Гвади остановился.
   — Тише! — сказал он.— Смотри, как бы Бардгуния не узнал, что ты здесь. А меня, старика, ты лучше оставь В покое. Уходи, уходи прочь со двора! Скоро начнет светать.
   Он говорил твердо и беспощадно. Почти вызывающе. Сказал — и повернулся спиною к Арчилу. Подошел к двери, взялся за ручку.
   Лунные блики освещали дом неверным светом. Арчил трясся от злобы и едва различал стоявшего спиною к нему Гвади, силуэт которого выделялся темным пятном на стене.
   Арчилу показалось, что дверь растворилась и Гвади скрылся в доме. Однако темное пятно по-прежнему смутно вырисовывалось на фоне стены. Пория заподозрил, что Гвади спрятался под навесом, чтобы незаметно проследить за ним.
И снова воцарилась глухая, угрюмая тишина.
   Арчилу чудилось, будто источник этой тишины где-то тут, рядом. Ее источает черный силуэт Гвади, она ползет из-под навеса, стелется по двору,— эта угрюмая, глухая тишина полна невысказанных упреков и тайного осуждения. По крыше джаргвали по стенам, по траве — всюду скользят и перебегают смутные образы, порожденные игрою лунного света и едва приметным колыханием ветвей, свет и тень сменяют друг друга, точно полосы снега и черной благоуханной земли в раннюю весеннюю пору. Эти тени глядят и щурятся, как Гвади, они следят за Арчилом глазами Гвади, прислушиваются к самым затаенным его думам, к его тоске и страху.
   Арчил зачем-то вынул из кармана револьвер и, затаив дыхание, стал удаляться от дома.
Он крался, как вор, стараясь ступать неслышно.

 ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

   Пория бесшумно пробирался к плетню. Он оборачивался на каждом шагу, опасаясь неожиданного нападения. Останавливался и поднимал револьвер ~ сталь сверкала в лунном сиянии.
   Гвади неотступно следил за Арчилом из-под темного навеса. Он был уверен, что Пория его не видит. Это давало Гвади серьезное преимущество: луна заливала двор своим светом, и от Гвади не могло ускользнуть ни малейшее движение противника.
   Гвади знал теперь твердо, что связь, существовавшая между ним и Пория, в эту ночь окончательно порвалась. Победителем оказался он, а не Пория. Сердце его забилось от гордости, сурово нахмуренные брови и складка на лбу свидетельствовали о твердости, о вере в себя, о непоколебимости его решения. Он мужественно глядел вперед— можно сказать, пожирал глазами лежавшее перед ним пространство.
   Еще во время беседы под хурмою, когда Арчил произносил свои двусмысленные речи, Гвади решил проследить, куда он пойдет и что будет делать. Он всем существом своим почувствовал, что Пория задумал что-то недоброе. Не зря же он, собравшись навсегда покинуть Оркети, пьяный от злобы, разгуливает ночью по деревне. Видно, кроме пустячной просьбы о вещах, есть у него дела поважнее.
   Эти подозрения возникли не только из ночного разговора с Арчилом. Никто не знал Арчила так хорошо, как знал его Гвади. Никто лучше Гвади не мог проникнуть в самые сокровенные его мысли.
Пория добрался до перелаза.
   Гвади решил выйти из-под навеса и поискать более удобное для слежки место, как только Арчил перешагнет через плетень и скроется за деревьями.
Но Арчил внезапно исчез. Гвади оторопел от этого непонятного исчезновения и долго не мог прийти в себя.
   Если бы Арчил перепрыгнул через плетень, Гвади непременно заметил бы его. Неправдоподобным было предположение, что Арчил повернул куда-то в сторону и скрылся во дворе.
   Встревоженный Гвади вышел из-под навеса и остановился в тени джаргвали.
   Арчила не было видно. Гвади решил подойти к плетню. Он сорвался с места, но тотчас же отступил в тень. Ясное дело: стоит ему появиться на свету, как враг возьмет его на мушку. Ради этого Арчил, верно, и притаился где-то поблизости.
   Высмотреть врага не удалось, Гвади стал прислушиваться. Не мог же бесследно исчезнуть живой человек — очевидно, Арчил прячется под плетнем.
   Пускай попробует шевельнуться, Гвади тотчас уловит малейший шорох. Не уйти от него врагу в этой ночной тишине. Где-то хрустнула ветка. Громом отдался этот звук в ушах Гвади. Он быстро обернулся и, к удивлению своему, очутился прямо перед собственным джаргвали. Он не успел сообразить, что происходит за домом, как уже совсем близко снова затрещали сучья, послышался шум, точно кто-то прыгнул, затем быстрые шаги — и все стихло.
   Гвади обежал дом, кинулся к плетню в задней поло-вине двора.
Там, за плетнем, была небольшая площадка, вся в тени обступивших ее деревьев.
   От площадки начиналась тропинка. Гвади хорошо знал ее. Эту тропинку протоптал проходящий на пастбище скот, она вилась среди кустарников и зарослей, 1 вдоль задних дворов, и приводила к лесопильному заводу. Она пролегала невдалеке от шоссе, то приближаясь к нему, то убегая.
   Гвади понял все: Арчил, желая сбить его с толку, залег под самым плетнем, потом ползком или на четвереньках добрался до джаргвали, обошел его, перемахнул через плетень, побежал по тропинке и скрылся в кустах.
   Но теперь все это не имело значения. Важно было одно — куда направился Арчил? Путь, который он избрал, подтверждал самые страшные подозрения.
   Преследовать его в темных густых зарослях, куда ни один луч не проникал, было опасно. Следить издали — бесполезно; догонять — враг спрячется в зарослях, и Гвади проиграет свою игру. Мысль Гвади работала лихорадочно. Один план сменялся другим. Ах, позвать бы на помощь Геру! Но Гвади боролся с этим желанием, считая его неразумным. Кратчайшей дорогой к Гере была все та же тропинка, по которой бежал Арчил. Идти в обход по шоссе, тратить время на разговоры и обратную дорогу? Арчил неизбежно совершит свое злодеяние и скроется.
   Поднять тревогу? Но и это нецелесообразно. Стоит Гвади закричать, и Арчил раньше всех окажется возле него и навсегда заткнет ему глотку.
   А сколько времени пройдет, пока оркетские жители проснутся от его крика в своих разбросанных на большом пространстве домах, расстанутся с постелями и ки-нутся в погоню?! Пожалуй, проще всего ворваться в чей-нибудь дом. Но и тут прежнее возражение оставалось в силе: придется объяснять хозяевам, в чем дело, за это время начнет, чего доброго, светать...
   Гвади стоял, все так же настороженно прислушиваясь. Он, видимо, уловил какие-то звуки, оторвался от плетня, возвратился на чистый двор и бросился в проулок.
   Подобрав полы черкески, он заткнул их поверх пояса спереди так, что они прикрывали кинжал. Обвязался башлыком. Легко перепрыгнул через плетень и помчался к шоссе.
    План у Гвади был простой: лесопилке угрожала опасность, оставалось одно — обогнав Арчила, подстеречь его у ворот. Гвади надеялся поспеть по прямому шоссе гораздо раньше Арчила.
Однако удача его предприятия зависела в конечном счете от быстроты и выносливости его ног. Гвади никогда еще не приходилось так бегать, разве в юности, да и то в сновидениях. Он начал задыхаться. Живот подпирал к самому сердцу. Дыхание вырывалось с хрипом и свистом, на губах показалась пена, пот струйками сбегал со лба, застилая зрение. Но он не убавлял хода.
   Когда на пригорке показался силуэт завода, Гвади воспрянул духом: «Держись, Гвади! Скорее, чириме!»
   И сил как будто прибавилось.
Он остановился у края шоссе. Здесь начинался подъем к заводу. Взглянул на ворота и на ограду, залитые лун ным светом.
   — Вай, горе мне! — вырвалось у него; как подкошенный упал он на откос и уткнулся в него лицом.
Рядом с воротами протянулась черная тень — кто-то стоял у ограды.
Неужели Гвади опоздал?
Он поднял голову. Тень скользнула вдоль забора. От ярости и отчаяния Гвади чуть не взревел во всю глотку. Чтобы сдержать крик, заткнул рот кулаком и вгрызся в него зубами. В его возбужденном мозгу встала страшная картина — огромное пламя полыхает над заводом.
    — А-айт! — пронзительно вскрикнул Гвади и, собрав последние силы, вскочил. Но тени уже не было.
Гвади бежал, широко разбрасывая руки, мчался, словно на крыльях, вверх по склону, к тому месту, где в последний раз мелькнула тень.
   Он налетел на ограду. В одном месте недоставало нескольких кольев. Гвади сунулся в щель. Вдруг кто-то ударил его по плечу. Даже по звуку удара можно было судить, что он нанесен сильной и безжалостной рукой. Гвади чуть не упал. Та же рука, словно клещами, впилась в плечо и втащила Гвади в заводской двор.
   — А, попался! — прошипел кто-то над его ухом, и у самого лица сверкнули злобой глаза Арчила Пория.
«Погиб!» — подумал Гвади и затаил дыхание.
   — Я же сразу догадался, что ты понесешься за мною, бессовестная скотина! — продолжал Пория и встряхнул обмякшего, онемевшего, бесчувственного Гвади.— Ему, видишь ли, завода жалко! А? Врешь, каналья! Ты о досках для своего дома заботишься! Кого морочишь? Чего представляешься? Кто поверит, что вчерашний вор и подлый пройдоха за один день превратился в святого? Ты что, забыл, с кем имеешь дело? — Он еще несколько раз с силою тряхнул Гвади и продолжал:—В прятки играешь, осел ты этакий? Перехитрить надеялся? Хорошо, что не погнался следом,— пришлось бы мне в твоей мерзкой крови замараться. Нет, теперь уж не жди пощады! Ступай за мною!
   Убедившись, что Гвади не сопротивляется, Арчил потащил его в тот угол заводского двора, где были сложены штабеля досок и бревен.
Арчил толкнул Гвади к одному из штабелей.
   — Видишь: твои доски. Я сам, собственными руками, отобрал их и сложил. Разве могло мне прийти в голову, что ты предатель! Попрощайся с ними — я подожгу их раньше других.
Гвади очнулся. Расслабленное тело подтянулось, мускулы напряглись. Он попытался вырвать у Арчила руку.
   — Ты, оказывается, еще жив! А я думал, сдох! Тише, не шевелись! — крикнул Арчил, почувствовав, что рука Гвади ожила. И сдавил ее еще крепче.— Не спеши, милый друг, это минутное дело. Все обдумано и подготовлено. Видел пролом в ограде? Я заранее выломал колья. Не думал, что и тебе пригодится. Этому идиоту Андрею я дал кувшин вина на ужин. Напился, верно, и спит крепким сном. А тут... видишь, солома? Сухая, горит не хуже керосина. Смотри!
   Арчил, не отпуская Гвади, потянулся к ближайшей клетке досок, вытащил запрятанную в глубине клетки связку соломы и кинул на землю.
   — Теперь я подложу ее под твои доски! Ну, идем... Так... Вот что: когда доски разгорятся, я швырну тебя в самую середину. Довольно потаскался на свете, лучшей смерти не стоишь! Да и рук не придется марать. Даже пепла не останется. Не над кем будет поплакать ни вшивым твоим щенкам, ни твоей потаскухе...
Он отпустил руку Гвади, поспешно засунул солому под доски, извлек из кармана спички, чиркнул...
Гвади ахнул и кинулся к нему. Не думая о последствиях, потушил спичку.
   — Как ты смеешь, собака? — крикнул Арчил, хватая его за грудь. Толчок — и Гвади, отлетев далеко в сторону, грохнулся на землю.
   Арчил был уверен, что Гвади не скоро соберется с силами, и снова взялся за спички.
Вспыхнул огонек. Гвади поспешно поднялся и, преодолевая жестокий страх, выхватил кинжал из ножен. Обеими руками сжал рукоятку, поднял кинжал над головою, как молот. Одним прыжком очутился за спиной Арчила и изо всей силы нанес ему удар в затылок.
   Пория упал, не издав ни звука. Гвади не думал о нем, кинулся к пылавшей среди досок соломе, рванул к себе сноп и швырнул на землю. В бешенстве примял ногою, топтал, не помня себя, и только изредка исподлобья поглядывал в ту сторону, где был Пория: вдруг подкрадется и вырвет из-под ног Гвади дымящуюся солому.
Гвади успокоился только тогда, когда погасли последние искры.
   «Почему же Арчила не видно и не слышно?» — удивился он. И стал внимательно разглядывать то место, где упал Арчил.
Налево от штабеля лежало тело, безгласное и неподвижное. Лунный свет заливал его, падая откуда-то сбоку. Гвади прислушался. Как тихо! Только сердце гулко колотится в груди. Он наклонился к самой земле и, опираясь на кинжал, подобрался к тому, что лежало... Ужас объял его. Он вскинул голову. Откуда-то изнутри поднялась дрожь, она сотрясала все его тело. Страшно, чудовищно страшно было то, что предстало его глазам, хотя он все еще не понимал, что же это...
   Бред? Видение?
   Что-то похожее на половину человеческого лица светилось в темной, почти черной луже. Черная дыра раскрытого рта, полукружием торчат зубы. На щеке, совсем отдельно, блестящий, точно из стекла, глаз: он вывалился из орбиты, и его холодный блеск говорил о потрясающей неподвижности, о смерти.
   Гвади не решался взглянуть еще раз. Он ждал какого-нибудь звука, который явился бы опровержением его догадки. Весь обратился в слух и долго стоял так, слушая и не слыша.
Да, это было молчание смерти. Гвади стал пятиться, все такой же оцепенелый и бесстрастный. Повернулся и пошел.
   Странное ощущение остановило его: показалось, будто тишина шаг за шагом крадется за ним и пытается воротить его назад. Только теперь Гвади почувствовал, что он один. Сознание одиночества породило новый приступ страха, еще более жестокого, чем прежде.
   Позвать кого-нибудь?
Он раскрыл рот и крикнул. Ему показалось, что этот крик потрясет весь Оркети. Но звука не получилось. Беззвучный вопль.
Гвади взглянул налево, взглянул направо.
   Лунный свет угасал. Землю окутывал легкий сумрак, предвестник рассвета. Встревоженные ночные тени роились в воздухе. И в этом рое, из самой глубины сумрака, возникали какие-то лица и вихрем проносились перед глазами Гвади.
   Люди скользили по холмам, подымались по склонам, выходили из оврагов и рвов, сверху и снизу, отовсюду тянулись к лесопильному заводу. Их было много, очень много — не сосчитать. Черты их стали проясняться... Это были соседи Гвади, все свои, оркетские люди. Вот бежит Гера. Он всех обогнал, стремительный, как буря. За ним Найя и молодежь. Волком мчится по склону коренастый Зосиме. За ним единым строем выступает его бригада. Вдали меж кустами мелькает клюв Онисе с трясущейся бороденкой. Пахвала, точно сказочный трехногий конь, мчится через рытвины и ухабы. Гоча, наклонившись, стоит на холме и глядит вперед. Одной рукой схватился за кинжал, другую приставил к глазам. Словно окаменел. Глядит на Гвади и тихонько шепчет:
   — Да что же это? Что я вижу?
Глаза Гвади, устремленные вдаль, беспокойно перебегают от одной группы к другой, от одного лица к другому. Кого-то они там недосчитываются. Ищут, волнуются, мечутся.
   — Ты меня ищешь, Гвади, а я здесь, с тобою. Ты позвал, и я пришла! — услышал Гвади желанный голос.
И тотчас позабыл о тех, кто был вдали. Перед ним стояла Мариам. В ее огромных глазах горела, словно полуденное солнце, любовь. Дрогнул Гвади, не нашелся что сказать.
   — Мы все с тобой, Гвади! — снова заговорила Мариам. И тихонько, совсем тихо спросила:— Правда?
   — Да, чириме,— с трудом произнес Гвади и протянул ей окровавленный кинжал.
Оба примолкли.
   — Ты моих ребят не видала, чириме? Хоть бы не оставляла их одних,— нарушил молчание Гвади.
   — Скоро и они придут... Вон, погляди, кажется, они... Среди молочно-белой дали показались пять палочек.
Палочки были разной величины и шли гуськом по росту. Гвади узнал своих детей —Бардгуния, Гутуния, Китуния, Кучуния и Чиримия.
Вдруг им овладело волнение. Из глубины сердца вырвался стон. Он выронил кинжал и спрятал за спину залитые кровью руки.
   — Нет, нет, чириме! Нельзя! Беги, останови их! Пускай уходят домой. Скажи, бабайя ушел куда-то и скоро воротится. Как могла ты пустить их сюда? Не надо... Дети не должны видеть кровь, Мариам!
   Заря вставала. Первый ее луч разорвал туманную пелену и, прогнав сумрак, золотой дорожкой протянулся у ног Гвади.

1939 г.

 П О С Л Е С Л О В И Е

«ГВАДИ БИТВА» ЛЕО КИАЧЕЛИ 

   Советскому читателю хорошо известно имя Гвади Бигвы. Роман под этим названием, принадлежащий перу известного грузинского писателя Лео Киачели, многократно издавался на русском языке. Впервые он увидел свет в Грузии в 1938 году и сразу же завоевал широкую популярность. Русский перевод (1939) открыл талантливому произведению путь к мировому читателю. С «Гвади Бигвой» хорошо знакомы люди многих стран. Роман переведен на английский, испанский, немецкий, чешский, словацкий, венгерский, болгарский, румынский, польский, хинди, китайский языки.
   Озорной мечтатель, лукавый и неунывающий Гвади Бигва обошел почти весь мир. Его всюду встречали благожелательно, с доброй улыбкой.  О нем писали самые восторженные отзывы, удивляясь находчивости и смекалке Гвади, необычности его судьбы. Нет надобности цитировать эти высказывания. Их много. Ни в одном из них не было упреков писателю. Были только слова благодарности за то, что он приоткрыл перед ними какой-то удивительно свежий, неведомый уголок действительности, приобщил их к тайне рождения человеческой красоты и обаяния. Гвади Бигва покорил сердца многих.
   Что же предшествовало его появлению? «Гвади Бигва» — самое сокровенное произведение писателя. Но он не был его первенцем. Еще в 1909 году в тбилисской социал-демократической газете был напечатан первый рассказ Л. Киачели. Он назывался «Прошедшее в настоящем».  Это было начало. А затем с неутомимого пера писателя слетали многочисленные рассказы, повести, новеллы. В 1915 году Л. Киачели публикует роман «Тариэл Голуа» — крупное эпическое повествование о революционном движении 1905 года в Грузии. «Тариэл Голуа» — значительная веха в истории новой грузинской литературы. Это было произведение горьковского типа, бесстрашно проникающее в глубь действительности, утверждающее идею революционного обновления мира. От него веяло верой в неистребимые созидательные силы народа. Оно звало к борьбе, к подвигу. Спустя тринадцать лет, уже после победы Октябрьской социалистической революции, появляется роман «Кровь» (1928), затем «Гвади Бигва» и «Человек гор» (1945). Вряд ли нужно перечислять все созданное писателем. Романы, повести, новеллы, детские рассказы, статьи Л. Киачели с большим трудом уместились в четырех многостраничных томах. До последнего дня жизни он много и напряженно работал. Писал мемуары. Ему было что рассказать читателю.
   Жизнь Л. Киачели прошла интересно и увлекательно. Киачели был бунтарем, человеком непокорного характера. За революционную деятельность сидел в тюрьме, совершил дерзкий побег, скитался по зарубежным странам. В Швейцарии, в Женеве, встречался со многими видными деятелями международного рабочего движения — Плехановым, Луначарским. Лично был знаком с вождем коммунистической партии В. И. Лениным.
   Лео Киачели — писатель светлого, жизнеутверждающего таланта. Многотрудный, большой путь, пройденный им, не был ровным. Были временные ошибки, заблуждения. Но Л. Киачели не изменил главному — правде жизни. Его первое крупное произведение — роман «Тариэл Голуа», созданный в 1915 году, смело можно назвать песней мужеству, неукротимой революционной энергии масс. В нем много солнца, простора, и радости, и горя. И надежды, что дело революции, несмотря на временное поражение, победит. Та же тема воплощена и в романе «Кровь», написанном уже после победы Великой Октябрьской социалистической революции. Творческие удачи Л. Киачели связаны с работой над важными, масштабными темами. Крупные повороты истории были той почвой — идейной, нравственной, эстетической,— которая давала возможность писателю развернуть свое эпическое дарование, яснее увидеть движущие силы времени, рассмотреть динамику формирования человеческих характеров.
   «Тариэл Голуа» — это революция 1905 года, «Кровь» — эпоха реакции и столыпинского режима, «Гвади Бигва» — период коллективизации, «Человек гор» — Великая Отечественная война. Талант писателя начинал блистать новыми гранями, когда он брался за изображение значительных событий народного бытия, когда он находился там, где кипела и клокотала жизнь — шумная, неугомонная, захватывающая. Действительность «снабжала» писателя множеством самых различных и неожиданных впечатлений, обостряла слух, оттачивала художническое зрение. Л. Киачели принадлежит к числу тех писателей, которым тесная связь с жизнью, непрерывное познавание происходящих в ней процессов необходимы, как дыхание. Л. Киачели вообще любил держаться ближе к берегам действительности. Он всегда стремился все сам увидеть, рассмотреть, взвесить, познать, докопаться до корня. В его произведениях нет пустот. Они плотны, туго «набиты» весомым и значительным жизненным материалом, добытым собственным трудом.
   Роман «Гвади Бигва» был рожден в результате этого соприкосновения с волшебным народным опытом. В автобиографии писатель замечает:

      «В 1932—1933 годах, в разгар колхозного движения на селе, мне было предложено написать сценарий совместно с известным кинорежиссером Н. Шенгелая. Объездив все районы как Восточной, так и Западной Грузии, мы собрали богатейший материал. Родился фильм «Золотая долина», с успехом обошедший экраны Союза. Однако в фильме далеко не был использован богатый материал, имевшийся в распоряжении режиссера и сценариста. Я не мог свои наблюдения над новой жизнью и колхозным строительством считать художественно исчерпанными в фильме и принялся писать роман на собранном мною новом материале и использовав знание дореволюционной крестьянской жизни Грузии».

   Слова Л. Киачели служат своего рода ключом к роману. Только авторская фантазия, только воображение были бы не в силах создать ту достоверность обстоятельств и ту психологическую точность человеческих характеров, которые поражают нас в романе. Знание жизни, ее движения, ее причудливых изгибов и поворотов сделало писателя прозорливым, многовидящим. Л. Киачели в действительности обнаружил тип Бигвы. Прообраз героя, по всей вероятности, не походил и не мог походить полностью на самого Бигву. Писатель оттолкнулся от подмеченного в жизни и создал героя, которого, возможно, и не было в таком виде, но который как бы безусловно жил или мог жить.
   Тема коллективизации, тема преобразования человеческой личности была одной из ведущих в советской литературе тридцатых годов. Стоит вспомнить шедевр советской литературы — «Поднятую целину» М. Шолохова, а рядом с ним «Страну Муравию» А. Твардовского, «Ацаван» Н. Зарьяна, «Зарю Колхиды» К- Лордкипанидзе, поэму «Над рекой Орессой» Я. Купалы, «Кен-Суу» Т. Сыдык-бекова и многие другие. Это было время, когда решительно ломались устои частнособственнического быта в советской деревне, когда в напряженной, драматической схватке различных классовых сил ковался характер нового социалистического человека.
Роман «Гвади Бигва» Л. Киачели — это нетускнеющая страница тех памятных дней. Прошли годы. В стране совершились события большого масштаба и значения. Советский народ вступил в период развернутого строительства коммунистического общества. Все то, о чем с таким душевным трепетом рассказывает нам Гвади Бигва, осталось в прошлом. Но судьба Бигвы до сих пор волнует нас. Роман ничуть не утратил своего обаяния. Новые поколения читателей с неостывающим интересом знакомятся с забавной и поучительной историей чудака из Оркети. Гвади Бигва оказался до удивления жизнестойким, долголетним. Время не смыло с его лица красок, не погасило его улыбки. Он по-прежнему бодр и здоровехонек.
   Чем заслужил такую симпатию Гвади — этот пройдоха, ловкач и трус, как его иногда называли критики? Думается, критики были абсолютно неправы. Они судили о нем по мертвым схемам, по каким-то скучным, педантичным формулам. Примеряли к нему заранее сшитую аляповатую одежду. А Гвади никак не влезал в нее. Он .вообще не укладывался в узкое и неудобное ложе, приготовленное для него некоторыми критиками. За это он был строго наказан, Часть критиков безоговорочно уступила Гвади жуликам и проходимцам. Раз он с самого начала не соизволил быть полностью положительным, то и не стали особенно церемониться с ним. Дескать, на что же ему обижаться! Пусть пока посидит в жуликах. Вот когда он начнет смелее выявлять новые стороны своего характера, тогда-де переведем в разряд героев положительных, К сожалению, такие суждения были нередкими. Каков же в самом деле Гвади? Чтобы понять его, надо отбросить прочь упрощенческие схемы, попытаться понять сложное переплетение разного рода условий, обстоятельств, жизненных сцеплений, в которых приходится ему действовать. Гвади Бигва вызывает противоречивые чувства: смех, жалость, удивление, сочувствие, порицание. В его существе причудливым образом соединились взаимоисключающие свойства. Старая, вероломная жизнь с ее жестоким законом «человек человеку волк» искалечила Гвади, научила его философии хитреца. Содержание и смысл этой философии не очень сложны: трудиться как можно меньше, не утруждать себя особенно ничем, избегать общественных дел, жить жизнью крота. Но Гвади не превратился в отпетого проходимца или жулика. Не все угасло в нем. Л. Киачели любит в Гвади Бигве его затаенные человеческие возможности, ту искорку, которая светится в этом человеке, с виду как будто совершенно безнадежном, опустившемся. Нечто привлекательное мерцает в нем, то исчезая, то появляясь в неожиданном виде.
   Уже на первых страницах романа с Гвади Бигвой приключается забавная история. Он попал в очень неприятное, можно сказать, безвыходное положение. Но нельзя не восхищаться тем, с какой ловкостью и находчивостью, с каким артистизмом выходит он из затруднений, уготовленных ему коварным случаем.
   Замечательна психологической глубиной и тонкостью сцена его скоморошничества перед Мариам. Бигва поставлен в трудное положение. Украдкой от всех собрался он на базар, чтобы продать козленка. Мариам, честная, трудолюбивая колхозница, к которой неравнодушен вдовец Гвади, обнаруживает его проделку. Для того чтобы оправдаться перед Мариам, Гвади мобилизует все свое красноречие. И сквозь наигранность и напыщенное разглагольствование, рядом с фальшью в его словах пробивается нечто искреннее, трогательное, свидетельствующее о душевном благородстве Гвади:

     «— А ну-ка, позови, чириме, твою Цацунию. Без отца ведь она, тоже сирота. Уважь меня хоть разок, Мариам... Дай сердце потешить. Ты ведь вроде как мать моим птенчикам. И вымоешь и причешешь благодатной своей рукой, а тебе от меня никакой радости. Добро бы мы с тобой в родстве были, а то даже не родные... Поистине, я в долгу перед дочуркой твоей. Куплю ей чувяки — за сирот моих, все не так совестно будет. Ведь она,— не кто другой, как она,— вырастила этого хвостатого разбойника... Так вот, чириме, ты уж меня не задерживай, позови, снимем мерку».

     Отец пяти сирот, сам, что называется, голый, он думает о том, что подарить, чем порадовать дочку Мариам. Думаете, он хитрит, лукавит, желая замести следы? Или притворяется заботливым, чтобы отвести от себя угрозу? В словах Гвади нет и капли лицемерия, нет желания выслужиться перед Мариам. В эту минуту он позабыл об опасности. Не страх водит его мыслью. В нем заговорило сердце доброго, ласкового человека, чуткого к чужому горю и беде. Но затем, когда все обошлось благополучно, к Гвади возвращается его прежнее лукавство. Он уже с нескрываемой иронией оценивает совет Мариам:

     «— Гвади! Возьми козла на веревку! Этак и ты не устанешь, и ему легче, чем трястись в хурджине».

   Гвади похихикивает. Ему кажется глупым совет соседки. И он с какой-то непонятной грубостью отзывается о Мариам, причинившей ему столько непредвиденных хлопот. Гвади словно зло мстит ей за страх и неловкость, испытанные им:

     «— Думаешь, баба, без тебя не догадался? Но мы не только это смекаем: проклятого козленка не оторвешь от знакомых мест, а гоняться за ним никому неохота. Поняла, соседка, в чем загвоздка? А? Ума-то на это в коробочке у тебя не хватило?»

   Слишком жестоким и низким оказалось его мщение. Уязвленное самолюбие на мгновение перебороло все, дав выход чувству оскорбленной мужской чести. Это чувство ослепило Гвади. В нем вдруг проснулось что-то циничное, некрасивое, неблаговидное. Но он ведь не таков. Прошло минутное возбуждение, улеглись всполошившиеся страсти, и Гвади поспешно отступает. Ему становится неловко за себя, и нежная, лирическая нотка вновь начинает звучать в его словах.

     «— Да не о тебе вовсе речь, чириме. Разве я посмел бы так о тебе? Это о другой бабе... Не о тебе...— и он как-то странно закатил глаза».

   Да, Гвади вовсе не так прост, как его рисуют. Не будем слишком строги к нему. Верно, он иногда, как и нынче, блудит, шляется по базарам вместо того, чтобы трудиться честно. Такая слабинка есть у него. Но не кажется ли вам, что он больше развлекается своей коммерческой деятельностью, нежели извлекает из нее какую-то реальную пользу? Несколько мандаринов и худого тщедушного козленка везет Гвади на базар. Это, пожалуй, самый большой его выход. К тому же судьба как обернулась! Проклятый козленок, словно решивший посмеяться над коммерческими способностями своего хозяина, опрометью бежит домой. Торговля так и не удалась. Торговец из него никудышный. Да и рынок прельщает его возможностью перекинуться с кем-нибудь словцом, отвести душу.
   Гвади производит впечатление опустившегося, жалкого человека. Лицо у него — желтое, цвета ромашки, заросло волосами. Выцветшая борода и усы беспорядочно взлохмачены. Из-под нависших клочковатых бровей подозрительно и плутовато глядят маленькие серые глазки. Кажется, ничего ему не дорого, ни о чем он не думает всерьез, ничто его не тревожит. Таким он представляется внешне. Но у него душа ранимая, чуткая, ласковая, хотя и не всегда можно разглядеть внутреннее движение чувств Бигвы. Ему почти все время приходится изворачиваться. Он словоохотлив; он чертит красивые словесные узоры, говорит прибаутками. На вопрос ответит не сразу, а начнет издалека, искусно сплетая обтекаемые и длинные, замысловатые фразы. Слово — его единственное оружие, единственная защита. Дела не столь блестящи у Бигвы. Слова призваны представить все не так, как оно есть в действительности. Ему все труднее становится отделываться шутками от наседающей на него жизни. Многие видят его лень, хитрость, лукавство, притворство. Собственно, не так уж сложно разгадать тайну его натуры. Но он ни у кого не вызывает гнева или презрения. Сказать по совести, односельчане относились к Гвади без особого уважения, репутация сложилась у него неважная. Но люди все-таки снисходительны к нему. Если бы он был заурядным тунеядцем, типа,-например, Чегиртке из романа Т. Сыдыкбекова «Люди наших дней», то, по всей вероятности, не стоило бы писать роман о нем. Но Гвади Бигва интереснее, содержательнее, богаче, чем кажется на первый взгляд. Кто знает, быть может, он в какой-то мере невольная жертва собственного заблуждения, собственного наивного представления о том, как должна строиться жизнь в новом обществе?
   В старое дореволюционное время он не смог одолеть бедность и нужду. Собственных сил оказалось недостаточно для того, чтобы выбраться к солнцу. А ныне все переменилось. Такие, как Гвади, стали у руля страны. Так пускай они теперь и позаботятся о нем. Гвади думает: он немало потрудился на своем веку. Устал в борьбе с бедностью. Разве нельзя иначе распределять блага? К примеру, у крепкого середняка Гочи Саландия есть буйволица. Зачем она ему? Пятеро маленьких птенцов Гвади больше нуждаются в молоке. А у Гочи единственная дочь, да и та взрослая. Гвади сокрушается несправедливостью жизни. Он искренне сетует на то, что в этом мире, увы, не все устроено справедливо.

     «— Не тому дано, кому нужно,— озабоченно отмечает Гвади.— Вот она, справедливость!»

   Гвади не прочь усомниться и в том, настоящий ли коммунист председатель колхоза Гера. Как должен был поступить настоящий коммунист? Послушайте совет Гвади:

     «— Если Гера хочет быть настоящим коммунистом, пускай отберет буйволицу у Гочи и отдаст Гвади. Будь Гвади председателем колхоза, весь свет перекроил бы так, что и не узнать... Почему же в самом деле у Гочи есть буйволица, а у Гвади нет буйволицы? Почему?»

   Разве Гвади настолько наивен и простодушен, что не в силах ответить на это почти трагически звучащее «почему»? Гвади знает ответ. Прекрасно знает. Но ему представляется: кто-то другой должен добывать для него счастье. Он своей прошлой беспросветной жизнью заслужил право на это. До каких пор трудиться не разгибая спины? Не пора ли в полной мере воспользоваться плодами победы советской власти? И все же Гвади Бигва не убежденный прихлебатель. Он мечтатель — наивный, простодушный. Старое цепко держит Гвади. Тянет назад. Мешает ему идти ровно, не спотыкаясь, не отступая. Зловещим воплощением старого выступает Арчил По-рия — бывший дворянин, заводчик, у которого когда-то батрачил Бигва. Рабская привычка беспрекословного послушания хозяину сковывает Гвади. Образовался какой-то разрыв между психологией, привычками Гвади и между новыми условиями жизни. Советская власть освободила его от всякой социальной зависимости. Если бы Гвади прочнее стоял на почве нового, ему было бы легче порвать с миром Пория. Гвади застрял где-то посередине. Новое еще не захватило властно его жизнь, не изменило коренным образом его психологию. Оттого Пория удается держать Гвади в подчинении, навязать то, что ему представляется выгодным. Он, пользуясь слабостью Гвади, как бы продлевает дни господства над своим бывшим батраком, хотя социальная основа жизни, давшая ему на это право, в корне изменилась. Пусть Гвади далек от активного участия в строительстве колхозной жизни, пусть он находится в «разладе» с советской действительностью, он, конечно, сознает всю глубину происшедших перемен. В нем постепенно зреет, пока незаметно, не очень отчетливо, но все же зреет чувство глухого, еще не совсем осознанного протеста и сопротивления. Гвади связан с Пория тайными делишками.

     «Эта тайная связь между бывшим хозяином и бывшим батраком держалась прочно, хотя много воды утекло с тех пор, как Гвади оставил службу у Пория. Иногда он оказывал эти услуги потому, что ему было трудно отказать старому хозяину, иногда делал это потому, что боялся Арчила. Но чаще всего им руководила корысть. Эти «дела» были в какой-то мере выгодны для него; к тому же выполнение поручений Пория не требовало ни труда, ни особых усилий».

   Взвешивая выгоды и неудобства от тайных сделок с бывшим хозяином, Гвади оправдывает себя:

     «— Что поделаешь, дяденька Гвади! С этими подлыми людьми никак не обойтись без лжи и жульничества»,—

ласково обращается он к самому себе. Он отделяет себя от Пория. Свою ложь и неблаговидные поступки он считает вынужденными. Дескать, что поделаешь: с волками жить — по-волчьи выть. А сам он по велению собственного сердца и совести не пошел бы на то, чем занимается теперь. Пория недоступна эта скрытая работа мысли Гвади. Послушание, смиренность Гвади он воспринимает как естественное продолжение тех отношений между хозяином и батраком, которые сложились раньше. Но Гвади сохраняет гордость, чувство собственного достоинства. Он гласно не высказывает все то, что великолепно понимает. Между его мыслью, переживаниями, с одной стороны, и поступками, с другой, нет полного единства. Поступки отстают от мысли, мысль же еще не стала основой поведения. Не всем видна внутренняя, напряженная деятельность сознания Гвади. Вот сцена, где Арчил Пория и его собутыльники бессовестно сожрали ранние мандарины, любовно выращенные маленькими сынишками Бигвы. Вдобавок заставили спеть песню, унизили. Гвади ничем не выказывает свою обиду. Он по-прежнему уравновешен, сдержан. Но в душе поднимается буря, батрацкая злость на бывшего хозяина — вихри самых неожиданных мыслей проносятся в голове, выводя Гвади из состояния смирения и безразличия.

     «Зря, зря позволил он каким-то проходимцам сожрать чудесные ранние мандарины, любовно выращенные руками Бардгунии! Он мог продать их на вес золота. Зря он, вдобавок, угождал этим жуликам пением... А они набили его хурд-жин краденым товаром, взвалили ему на спину и погнали».

   Гвади тайком от детей сорвал эти мандарины. Дети обвиняют в воровстве друг друга. Откуда им знать, что настоящий виновник— их бабайя — отец. Это из-за него они передрались меж собой. Глядя на голодных мальчишек, Гвади испытывает стыд и мучения. Он обманул их. Сердце его сжимается от невысказанной боли. И Гвади снится удивительный сон. С каким наслаждением, даже жестокосердием расправляется он со своими притеснителями, повергая их ниц. Он изобретает для Арчила казни, одну жесточе другой. Целую ночь напролет, пока не утомил свое сердце, на разные лады убивал он Пория. Не будет больше Арчила Пория, избавился от него Гвади на веки веков, истребил он в душе своей всякую память о нем. Все это во сне. Чтобы грезы стали явью, Гвади необходима нравственная поддержка нового, которое дало бы ему силу — моральную, душевную.
   Под напором новых жизненных сил, под напором социалистической действительности характер Гвади исподволь, незаметно начинает меняться. Гвади внутренне подготовлен для решающих перемен, хотя сам он в полной мере не сознает этого. Председатель колхоза Гера, чутко и внимательно наблюдающий за Бигвой, будто разгадал движение характера Гвади. И вот неожиданно для многих, да и для самого Гвади, ему оказывают большое доверие — избирают членом комиссии по проверке социалистического соревнования между двумя колхозами. Гвади ошеломлен. Не в бреду ли он? Как поверить? За что эта незаслуженная честь? Его глаза полны слез, он напрягает все силы, чтобы не разрыдаться:

     «— Не стою я, братья... Не надо меня, чириме! — твердил он, чуть не плача...— Значит, и меня за человека признали, чириме? Ничего я не стою, а как подняли!»

   От восторга, казалось, у него выросли крылья. Сколько новых сил вдруг забурлило в нем! Но улеглись первые бурные страсти и впечатления, и Гвади начинает задумываться над своей судьбой. Вся его жизнь в свете происшедшего события представляется ему уже совсем иной. В сознании постепенно укрепляется уверенность, что во всем селении Оркети нет человека, более достойного избрания, чем он. Хвастает ли Гвади? Кажется, нет! Всем существом ощущает он свою правоту. Он даже начинает верить, что на всем белом свете не сыщется человек, более стойкий, более верный, более дальновидный, чем Гвади. Нет, не ошибся председатель колхоза Гера, выдвинув его членом комиссии. Напротив, он только сегодня исправил давнюю свою ошибку. Ведь никто не знает Гвади лучше, чем он сам Себя знает. Попытался ли кто раньше проникнуть в глубину его души? А душа у него добрая. Он не лукавит, не лицемерит. С той высоты, на которой очутился Гвади, он по-новому увидел свое прошлое. Он почувствовал себя лучшим, чем был на самом деле. Когда, в какую именно минуту так решительно перестроилось его сознание, он не знал и сам. «А между тем это был гигантский прыжок из старого мира в новый».
   — Ого-го!.. Так, так,— кричит Гвади своей тени, когда тень, трепеща, взбегает на вершину высокого дерева. Гвади казалось, и он сам взлетает наподобие тени, совершая славные прыжки. Он перестал различать, где он, а где его тень. Они слились вместе в едином порыве — обогнать время, наверстать упущенное. Все преобразилось вдруг. Обрело иной смысл, иной язык. Никогда за все время своего существования джаргвали — избенка Гвади — не была так ярко освещена, как сегодня, никогда не было в ней так много огня и света. Даже немые вещи, с незапамятных времен валявшиеся без употребления, почувствовали себя нужными, необходимыми. Они заиграли возрожденными красками, прося своей доли радости и света. Огненные зайчики шаловливо, с какой-то забавной прыткостью бегают по стропилам. Они мерцают подобно бесчисленным звездам, будто свод небесный раскинулся над головой Гвади вместо соломенной крыши. Так ли происходит все это или же Гвади мерещатся чудесные преобразования? Мир предстал перед ним в своих новых качествах, как живое и близкое существо, переполненное добротой, радостью, гармонией. Гвади стал новым человеком. Он ощутил почву под ногами, посмотрел на себя со стороны и обнаружил в себе самом много такого, о существовании чего не подозревал раньше. Ну в самом деле, разве он не достоин уважения? Сказать правду, даже Мариам, глубоко почитаемая Гвади, могла бы относиться к нему чуть-чуть уважительнее. А то что же происходит? Мариам проходу не дает наставлениями да всякого рода поучениями. В грош его не ставит. Нет, довольно. Гвади не потерпит больше такого. Он знает, как ему быть. Он ей не первый встречный, не ничтожный какой-нибудь человечишка!
   Так говорит теперешний Гвади. Если бы он раньше произнес подобные слова, мы, возможно, не удержались бы от иронии и сказали бы: с какой стати он так вдруг расхорохорился; слова-то какие пустил в ход!
   Не будем иронизировать над Гвади. Он говорит всерьез, со всей убежденностью. Через лишения и невзгоды прошел Гвади, чтобы завоевать право на эти слова. Они нелегко достались ему.
Гвади надел новый архалук в честь своего избрания. Неудобно знатному человеку ходить в отрепьях. Даже собственные дети не узнали его. Кто это? — пролепетал маленький Чиримия в испуге и кинулся под защиту старшего брата. Писатель дает почувствовать всю необычность тех перемен, которые произошли во всем облике Гвади — в его душе и во внешности. Эти перемены подтверждает и Мариам— верховный и взыскательный судья Гвади:

     «—Ах, окаянный, это ты! — с шутливым испугом встречает она Гвади.— В самом деле, ты? Или глаза обманывают?.. Да тебя совсем не узнать».

   Долгое время Гвади хоронил свое чувство к Мариам. Боялся, чтобы его большая любовь, тайно взращенная в сердце, не оказалась отвергнутой и оскорбленной. Он по-рыцарски падает на колени перед своей «иконой», «богородицей». Так он называет Мариам. Из глаз его хлынули целые потоки слез.

     «—Радости хочу, Мариам, счастья... Жизни хочу и любви, Мариам! Твоей любви, твоей ласки и доброты, Мариам! — заговорил Гвади, и ей казалось, что голос его прорывается из глубочайших недр души, в нем слышалось клокотание стихийной страсти......Это была не просьба, это был вопль».

   Может быть, Гвади смешон в роли страстного влюбленного, исторгающего вздохи, проливающего слезы? И возраст не тот, да и вся натура его как будто не подготовлена для этого! Ведь он всегда жаловался на болезнь селезенки, ходил неопрятный, оборванный. Какой же из него жених? Мы, оказывается, не все знали о нем, не знали о потрясающей, самозабвенной силе его любви и ненависти. Он способен на большое, необычное. Теперь, когда люди при знали его за человека, он дал волю своим чувствам, кипевшим в нем., Чувства Гвади обострились и обнажились. Он предстал перед нами в новом, неожиданном свете. Да, Гвади не узнать. Основная идея романа Л. Киачели — это идея гуманизма, порожденная ощущением того, что человек — необыкновенное существо, одаренное большим мужеством и благородством. Пусть вначале он кажется таким же чудаком, как Гвади Бигва, неисправимым ветрогоном и болтуном. Человек не всегда таков, каким он кажется с первого взгляда. Найдите золотую жилку в его душе, соберите по крупице все хорошее, что есть в нем, сдуньте с него осевшую пыль и грязь, проявите к нему доверие — искреннее, сердечное, не показное, поставьте его рядом с собой, и, если не все угасло, не все перегорело в человеке, он способен проявить чудеса, поразить величием подвига, высотой духовного взлета. Именно эта мысль и есть сердцевина «Гвади Биг-вы». Новая жизнь выпрямляет Гвади, пробуждает и поддерживает в нем все лучшее. Социалистический строй основан на вере в человека. Горький как-то говорил: человека не жалеть нужно, не унижать его жалостью, а уважать. Уважение к человеку — главный девиз социалистического гуманизма.
   Именно уважение, доверие подняло Гвади, вдохнуло в него уверенность в себя, окрылило. Характерно, что преобразование личности Гвади сказалось и на характере его речи, стиле языка. Зависимость Гвади от классового врага Пория находила свое отражение не только в поведении, поступках, но и в интонации, в манере обращения с ним. Бигва заискивал перед Пория, иногда, подлаживаясь, заигрывая с «хозяином», расточал лесть. В последней же части романа, когда Гвади после долгих заблуждений приходит к осознанию своей непримиримости к Пория, в языке Бигвы появляются новые краски. Отчетливость жизненной позиции, осмысление своего отношения к интересам, благополучию народа и уяснение собственного места в этой общенародной борьбе за лучшую жизнь рождают в языке Гвади точные, наполненные большой убеждающей силой слова. Гвади с непоколебимой твердостью отказывается впутываться в преступные махинации Пория. «Меня это не касается. Ничего не знаю и знать не хочу». Он говорит твердо, беспощадно, почти вызывающе. Он дает знать Пория, что между ними все кончено, возврата к прошлому нет. Осознание своей силы, своего человеческого и социального превосходства над Пория сказывается в языке Гвади, в резкости, категоричности, повелительной интонации, абсолютно исключающей какое-либо соглашение с врагом.

     «— Тише! — сказал он.— Смотри, как бы Бардгуния не узнал, что ты здесь. А меня ты лучше оставь в покое. Уходи, уходи прочь со двора!»

   Гвади уже знает твердо, что связь, существовавшая между ним и Пория, окончательно порвалась. Победителем оказался он, а не Пория. Сердце забилось от гордости.

     «Сурово нахмуренные брови и складки на лбу свидетельствовали о твердости, о вере в себя, о непоколебимости его решения. Он мужественно глядел вперед,— можно сказать, пожирал глазами лежащее перед ним пространство».

   Как только Гвади прикоснулся к чудодейственному источнику — народной жизни, в нем проснулись какие-то огромные силы, поднялась неведомая дотоле энергия. Именно эта сила, идущая из глубин и соединившая Гвади с народом, придала ему отвагу, пробудила чувство долга. Расправа над Арчилом Пория, намеревавшимся поджечь колхозный лесопильный завод,— подлинный подвиг Бигвы. Победа одержана не только над Пория, но и над самим собой, над своим прошлым, над теми силами, которые сковывали Бигву, тянули его назад. Гвади узнал о замысле Пория. Погибнуть от рук вооруженного Арчила, конечно, ему не хотелось. Кому желанна смерть? Но он переборол страх, помчался в темную ночь за бывшим хозяином. Заставил его отступить, не дал погубить народное добро, и в схватке прикончил своего давнишнего врага.
   Аллегоричен конец романа. Свершив праведный суд над Арчи-лом Пория, Гвади ужаснулся человеческой крови, пролитой им. На мгновение он оцепенел. Страшно было то, что предстало его глазам, хотя он все еще не понимал, что же это. Из глубины сумрака возникают какие-то лица и стремительно проносятся перед Гвади. В этих призраках он узнает своих соседей. Гвади явственно слышит слова, произносимые самым дорогим для него существом — Мариам. Он звал ее, искал у нее утешение и поддержку...

     «— Ты меня ищешь, Гвади, а я здесь, с тобою. Ты позвал, и я пришла!—услышал Гвади желанный голос... Мы все с тобою, Гвади! — снова заговорила Мариам... И тихонько, совсем тихо спросила: — Правда?
   Заря вставала. Первый ее луч разорвал туманную пелену и, прогнав сумрак, золотой дорожкой протянулся у ног Гвади».

   Этот образ, образ встающей зари и первого веселого луча восходящего солнца, золотой дорожкой протянувшегося у ног Гвади, как бы утверждал справедливость подвига Бигвы, глубокий гуманистический смысл совершенного им поступка.
   Рамки действия романа Л. Киачели ограничены почти одной деревней — Оркети. Писатель сумел на этом сравнительно небольшом плацдарме развить ряд острых, драматических конфликтов, высечь огонь большой жизненной правды. Л. Киачели избегает показа многостороннего и пестрого потока событий, неожиданных переходов, «фейерверочных» вспышек. Он остерегается, чтобы щедрость, обилие событий, если он их выдвинет вперед, не заслонили человека, не отодвинули его в сторону.
   В центре повествования находится Гвади Бигва. Роман и назван его именем. Он — самый близкий, любимый герой писателя. Л. Киачели пристально, то с тревогой и озабоченностью, то недовольно хмуря брови, то с улыбкой восхищения следит за каждым движением Бигвы. Он любуется им, его находчивостью, талантливостью, его умением выкарабкиваться ловко и невредимо из самых трудных испытаний. Но и не спускает ему ничего. Судит строго, взыскательно.
   Характер Гвади развивается под воздействием конкретных жизненных обстоятельств, под воздействием людей, которые творят колхозную новь, двигают жизнь вперед. Окружение Гвади разнообразно. Весьма колоритен, например, образ вдовы Мариам. Она нарисована скупо, экономными красками, а как много сказано о ней! По доброте, ласковости, по лирическому «настрою» своего сердца она сродни Гвади. По-видимому, это и сближает столь отличных друг от друга людей. Дорога Мариам — ясная, чистая, прямая. Она лучшая ударница колхоза, трудолюбивая, неугомонная, иногда резкая, непримиримая даже к Гвади. Она часто «разносит» своего незадачливого соседа, журит, пропесочивает, больше, по всей вероятности, от скрытой любви к нему, заботы и тревоги, а не по зловредности своего нрава. В ней много обаяния, женской мягкости, нежности и суровой непреклонности.
   Интересны и другие образы, созданные писателем: упрямый и ершистый середняк Гоча Саландия, которого так же, как Гвади, перевоспитал коллектив; внимательный, тактичный, прозорливый, чуткий к людям председатель колхоза Гера, неутомимый парторг Георгий, острослов, колючий на язык Онисе, хлопотунья, строптивая комсомолка Найя, умеющая постоять за себя и других. Их судьбы в какой-то мере переплетаются с судьбой Гвади. И без них Гвади, конечно, не был бы столь привлекательным, глубоким.
   Невольно приходит на память дед Щукарь из «Поднятой целины» М. Шолохова. В самом деле, Гвади чем-то напоминает Щу-каря. Тот ведь тоже был неудачником, но веселым, озорным, за Словом в карман не лез, все отбивался шутками да прибаутками. А потом, после гибели Давыдова, мы были потрясены неожиданно открывшейся истиной: какой, оказывается, это большой человечище, щедро одаренный и умом и сердцем, острой впечатлительностью, ("душевной красотой. Такие чудаки, как дед Щукарь и Гвади Бигва, не были одинокими. Прошлое наложило на их характер свое тавро. Но советская жизнь постепенно перепахала их сознание, разбудила и укрепила в них светлое, жизнедеятельное, сделала крупными, настоящими людьми.
   «Гвади Бигва» — это увлекательное, высокоталантливое повествование о возрождении человека, о доброте, огромной нравственной силе советского общества, формирующего новый тип человека, открывающего перед ним необозримые просторы для созидательного творческого труда.
   Нам близок высокий гуманистический пафос этого выдающегося произведения. Ныне неизмеримо обогатилось гуманистическое содержание нашей жизни, возросли потенциал, мера человеческого доверия и участливости, расширилась и еще более укрепилась база гуманизма. После ликвидации культа личности люди стали откровеннее, доверчивее, ласковее друг к другу, в отношениях между ними появилось больше тепла, сердечности. Но и в период культа личности, несмотря на нарушения революционной законности, гуманистический характер советской жизни не был и не мог быть полностью искажен. Сама природа социалистических человеческих отношений противостояла догмам культа личности, во многом опрокидывала нравы, насаждаемые им. Роман Л. Киачели «Гвади Бигва» — одно из многочисленных произведений советской литературы, помогающее лучше узнать наше сравнительно недавнее прошлое, воочию увидеть притягательную силу советского образа жизни , и оценить ту в высшей степени благородную борьбу, которая ведется у нас за человека, за его будущее, за все высокое и красивое в нем.

ГЕОРГИЙ ЛОМИДЗЕ.