|
Стихи Тициана Табидзе
ГУНИБ Я прошёл по Дагестану, как мюрид,
Не считал себя гяуром-иноверцем.
Здесь со мной клинок лезгинский говорит -
Боль войны прошедшей мне пронзает сердцем. О Кавказ! В снегах предвечной белизны
Цепи гор – как окровавленные плахи.
И таких громов раскаты там слышны,
Будто мчатся ископаемые в страхе. Выше гнёзд орлиных, ближе к облакам -
Очаги людские, древние селенья.
Со стыдом бреду я нынче по следам
Совершённого отцами преступленья. Всех вповалку упокоила земля, –
Где грузины, где лезгины? – нет ответа,
Но одним лишь муджахидам Шамиля
Суждено войти в джаннат - обитель света. От грузин – лишь тлеют ворохи костей.
И когда ревёт ночная непогода,
Слышу вопль и стоны призрачных гостей -
Это песня их бесславного похода. Не стрелял я из кремнёвого ружья,
Не лелеял, не ласкал глазами сабли.
Светом жизни, мирным братством дорожа,
Никогда войны позорной не прославлю!
ЗА ЛАВИНОЙ – ЛАВИНА
Гром, в вершину скалы громовой ударяя,
Оголяет скалу, и сверкает скала,
Что сама – как гроза и сама – как седая
Борода Шамиля, неприкрыто бела. Есть ли где на земле человек, чтобы просто
Перед этим бессмертьем сумел устоять.
Я единственный среди живущих апостол –
В час утери геройства, ушедшего вспять. Я – как тетерев, хищником схваченный хмурым.
Вот молиться я пробую, но не могу.
Я кольцо, что сорвали с кольчуги хевсура...
Сам священную я объявляю войну. Я как бурею сбитая бурка лезгина,
Все суставы свои перебить я успел.
Но отважный, осмелившись, станет лавиной, –
Так и вы мне судите отвагу в удел. Для чего на чернила нам тратить озёра,
А тончайший хрусталь – на простое перо,
Если в гневе сердца согреваются, скоро,
Если дрожь по суставам проходит порой. За лавиной лавина, обвал за обвалом,
И скала на скалу – ни дорог, ни пути.
Небеса надо мною склонились устало,
Так что даже не жаль мне из жизни уйти.
МУХРАНСКАЯ ДОЛИНА
В Мухрани права зеленей изумруда
И ласточки в гнёзда вернулись свои,
Форели прорвали решётки запруды,
В обеих Арагвах смешались струи. И воздух в горах оглашают обвалы,
И дали теряются в снежной пыли,
И Терека было б на слёзы мне мало,
Когда б от восторга они потекли. Я – Гурамишвили, из сакли грузинской
Лезгинами в юности схваченный в плен,
Всю жизнь вспоминал я свой край материнский,
Нигде ничего не нашёл я взамен. К чему мне бумага, чернила и перья?
Само несравненное зрелище гор –
Предчувствие слова, поэмы преддверье,
Создателя письменный лучший прибор. Напали, ножом полоснули по горлу
В горах, на скрещенье судеб и стихов,
А там, где скала как бы руку простёрла,
Мерани пронёсся в мельканьи подков. И там же и так же, как спущенный кречет,
Летит над Мухранской долиной мой стих
И небо предтеч моих увековечит
И землю предшественников моих.
КЛИЧ К СВОБОДЕ
Во веки веков не отнимут свободы
У горных вершин и стремительных рек,
Свободны Арагвы и Терека воды,
Свободен Дарьял и могучий Казбек. И облако в небе не знает границы,
В горах о свободе не грезят орлы,
Туман без приказа в ущельях клубится,
И молния бьёт без приказа из мглы. Не помнит народ, по какому приказу
Ковалось железо для первых оков,
Но ныне слагает он песни и сказы
О тех, кто сорвал их с последних рабов. В песнях поётся, как грозная буря
Смела эриставства и княжеский гнёт,
Про иго Шиолы Гудушаури
Всё помнит народ мой и песни поёт. «Шиола, Шиола, ты долгие годы
Сидел в эриставстве на троне своём.
За землю Ачхоти, за слёзы народа
Утробу твою мы землёю набьём...» В руках от цепей и борьбы онемелых
Нелёгкое счастье родимой земли.
Мы помним Мтрехели и тысячи смелых,
Что ныне герою на смену пришли. Свобода искрилась на высях снегами
И буйно бурлила бурунами рек,
Теперь она всюду, теперь она с нами,
И запросто с нею живёт человек. Пускай же свобода былым эриставам
За горе поруганной ими земли
Вернёт им с избытком весь долг их кровавый,
Накормит землёй и растопчет в пыли.
АВТОДОР ПУСТЫНИ
Без лишней заботы утёс обойдётся,
И он не нуждается в тонкой ткани.
Но пали великие стены Звартноца,
И пали древние башни Тиграна. Так проходил огонь Зангезуром,
Но не могли сломить и в смятении
Жизнь, освежённую темпами бурными,
Землетрясения или обвалы, – И ныне кавказское летоисчисление
Уже над временем восторжествовало! Как я жалел тебя, неповинного,
Словно под ветром озябшего зяблика.
Когда он рухнул в этой долине,
Утёс одинокий, пустыни корабль. Будто здесь демоны вымыли камни,
Поодиночке скалы отрезав,
Спрятав, закрыли их райскою дверью, –
Пусть. Я на зелень смотрю Алагеза. Видишь, когда над камнями развалом
Снег Арарата незыблемо стынет, –
Веришь, что именно здесь и звучало
Вечное слово вовеки и ныне. Время потопа я тоже прожил,
Новый ковчег я вижу как строят.
Кто про меня сказал: он в прошлом,
Песен не быть ему запевалой. Разве среди голубей тех не был
Дикий голубь – старого данник.
Песен скорее, амханагебо,
Чтобы не знать стихового Седана! Читаю Коран, вспоминаю я Библию.
Здесь тысячелетий небесный опыт.
Знаю, безжалостный критик хмыкает:
Ты, брат, тропы старые топчешь! Разве не помню я, что коммуняки.
Продали родину, народоубийцы!
Что мне поделать, ещё ведь я вижу
Клинопись, выбитую ассирийцем. Выходит, гостил в чужой стороне я,
Чужих не нашёл я, как ни странно,
Слушал зато я эпос Чаренца,
Был Сарьяном я очарован. В стихах грузинских Исаакяна
Рыдал бедуин и поэт Аль-Маари,
Сам Автодор пустынь великих,
На нас Арарат прищуривал веки, Занга ревела, что у поэтов
Братство настало отныне вовеки.
ДАГЕСТАНСКАЯ ВЕСНА
Возвращался я в Грузию, передо мной
Дагестан шел горами калеными,
Не чужим я увиделся с этой страной,
Точно вскормлен я горными склонами. Позолота небес так была высока,
А долина с лугами открытыми,
И высокою аркой, стоят облака
Над костром, притворившись джигитами…
РОЖДЕНИЕ СТИХА
С неба на землю огромным мостом
Был перекинут Эльбрус – великан.
Сдвинулись горы с подножий кругом
В час, когда дэва разил Амиран. Тополь высокий, стройный и резкий
Дал на примерку ты деве черкесской.
Трудно сарматского князя сыскать,
Бурку его нелегко разорвать…
ИДУ СО СТОРОНЫ ЧЕРКЕССКОЙ
Иду со стороны черкесской
По обмелевшему ущелью.
Неистовей морского плеска
Сухого Терека веселье. Перевернувшееся небо
Подперто льдами на Казбеке,
И рев во весь отвес расщепа,
И скал слезящиеся веки… |
